• ↓
  • ↑
  • ⇑
 
18:46 

читать...

inchangeable lazy bones
18:27 

Подслушанные разговоры

inchangeable lazy bones
Подслушанные разговоры

За месяц до конкурса
- Привет!
- Привет! Как дела?
- Нормально. А ты?
- Порядок. Скоро улетаю на работу. Вот думаю, мож на конкурс чё накатать...
- Ну да. Тебе везёт. У тебя всегда идеи есть. А я...
- Не скромничай! Ты отлично пишешь! Иметь идею - ещё не всё. Давай я идею, а ты всё остальное? Ладно, это я смеюсь. Иди в соавторы.
- Ну, не знаю...
- Знаю - не пойдёшь. Хорошо, давай я пока сама. Да?
- Хорошо. Ты пиши. Там будет видно.
- Есть, сэр! Улетела.
- Ага, давай.


За 25 дней до конкурса
- Привет! Я начало накатала. Такая довольная!
- Рад! Шли.
- Ну, не знаю...
- Шли!
- Ну, хорошо. Только если бред - скажи сразу, я не буду тогда дописывать.
- Ты шли, там посмотрим.
- Хорошо. Ой, тока не ругай сильно. Ну всё, жду...

Спустя 5 минут
- Ну как? Прочёл?
- Читаю.
- А, ну не отвлекаю.

Спустя 10 минут
- Ну что? Прочёл?
- Я на середине. Правлю.
- Тя кто править просил? Я по идее пока прошу только. Скажи бред или нет.

Спустя 20 минут
- Прочёл.
- И?!
- Ну, так тут только завязка...
- Что?! Я так старалась... А ты...
- Ну не видно ж пока, что дальше будет. Хотя пара идеек у меня есть. Лови.
- Пасиб. Но те не кажется, что у меня и своя идея есть?!
- Ну, извини...
- Читаю... Что? Гномы? Какие гномы?! Ты что?! Разве мой рассказ про это?!
- Ну, так у тебя только начало... Так я...
- Больше ничего не дам. Вот всё напишу - и тогда дам. Гномы! Нет сил!
- Прости...
- Ладно, всё в порядке. Спасибо. Ну, пока.
- Ага...


За 20 дней до конкурса
- Привет! Ты как?
- Работаю. А ты?
- Я тоже.
- Как рассказ?
- Продвигается по чуть. Идея есть, конец вроде тоже вырисовывается. Времени нет.
- Не лети. Есть ещё время до конкурса...
- А какая разница? В ближайшие дни свободного времени не предвидится. Если я только с работы к 10 прихожу часто, а пока поем...
- Отдохни, ты устала.
- Нет, сегодня попишу дальше. Всё в порядке. Да и кто ж за меня работать будет? Да и у всех так. Эт понятно. Ладушки, пошла я работать, потом поем и... Ага, главное - не заснуть...


За 15 дней до конкурса
- Ну, как ты?
- Да вроде ничего. Читаю то, что написала - нравится. А как твои дела?
- Нравится - это хорошо. Значит, и другим понравится. Да я вот тоже кое-что наваял...
- Да? Здорово! Шли!
- Уже!
- Ага, счас прочту!

Через 10 минут
- У... Классно! Завидую... Ты так пишешь... Теперь смотрю на моё и... Счас плакать буду.
- Это ещё почему? Ты отлично пишешь! И обычно раз в десять больше по объёму.
- И что?! Что?! Ты... Всё, плачу.
- Не на-до...
- Не бу-уду. Наверное. Эт я уже улыбаюсь. Ладно, до вечера.

Вечером
- Ну, как ты?
- Прости, я твоё не правила. Некогда было.
- Да я не про это. Успеем. Как рассказ?
- Да так...
- Что?
- Никак. Устала.
- Отдыхать тебе надо...
- Да, пожалуй. Переключиться надо. Мож, фильм посмотреть... Ну, до связи.


За 12 дней до конкурса
- Привет! Отпрошусь вечером - продолжу рассказ. Да и курицу приготовлю. Ты ж знаешь, как я ем - яблоко, бутерброд...
- А, ну смотри...

Вечером
- Гости приходили. Я только пару листиков накатала.
- Тоже дело.
- Ага, хлеб. Только гости всю курицу съели...
- А ты не поела?
- Не-а. Я ж не знала, что они придут. Ничего не осталось...
- Слов нет...
- Ну... Не умру! Хорошо, что было чем угостить. Ну, до связи!
- Ага, пока.


За 10 дней до конкурса
- Привет! Как настроение?
- Привет. Так себе.
- Что случилось?
- Нет вдохновения.
- Это плохо. Надо отдохнуть. Всё само придёт. Не торопи.
- Да, пожалуй, ты прав. Хорошо...


За 9 дней до конкурса
- Ты как?
- Никак.
- Что так?
- Два часа свободных было, тупо просидела - ничего не пишется. Я в ужасе.
- Усталость.
- Нет, это я ленивая.
- Не ленивая. Ты столько работаешь!
- Сказала "ленивая" - значит, ленивая. И не спорь со мной.
- Тут поспоришь...
- Ладно, пошла ленивая спать. До завтра!
- Пока!


За 5 дней до конкурса
- Привет!
- Угу.
- Что, опять?
- Дёргают все, надоело. Ничего не пишется. И заболела к тому же...
- Ну вот... Что так? Простыла?
- Да. Температурю и кашляю. Но на работу хожу.
- А пару деньков дома посидеть?
- Не-а, не получится. Не умрём! Прорвёмся! А сколько до конкурса?
- Пять дней.
- Маловато, но есть... Ладушки, полетела, удачи!
- Выздоровления и вдохновения!


За 3 дня до конкурса
- Привет! Уф, ну, вроде, основное есть. В общем-то, концовка осталась. Только надо обязательно сегодня закончить, так как ещё править надо. И твоё тоже.
- Не переживай, всё успеем. Ты пиши, разберёмся, поправим по ходу дела. Что не успеем - после выставления.
- Спасибо за поддержку. Счас что-то попробую накатать. Всё же перешлю тебе пока то, что есть...
- Жду! Вдохновения тебе!

Через час
- У... Никак не идёт ничего. Лягу я поспать. У меня так часто бывает - на часик прилягу, вскочу - записываю.
- Хорошо. Времени мало осталось... Но что ж поделать. Будем надеяться. А я вот тебе накатал... Если ничего не придумается, может, поможет?
- Спасибо за заботу. Да, читаю. Классно. Но не моё. Это твоё, понимаешь? Последний раз спрашиваю: в соавторы пойдёшь?
- Да ты ж всё сама. Это только концовка...
- Ясно, не пойдёшь... Так, я спать. Надеюсь, придёт вдохновение. Я же хорошая. Иногда... Смеюсь. Всё, улетела.

Через 2 часа
- Ура!!! Есть концовка! Записала, счас вобью. Довольная - нравится!
- Отлично! Рад за тебя!
- Спасибо! Так, я вбиваю и шлю тебе. Правишь, а я твой рассказ смотрю.
- Хорошо! Жду!
- Ага! Я счас!

Через час
- Ну, как текст, а концовка?
- Пойдёт. Приступаю к правке.
- Ну, ты б хоть сказал - нравится, нет...
- Знаешь, я уже привык к рассказу, как к своему. Нравится. Главное - тебе нравится?
- Да. Знаешь, счас чай пила с печеньем и перечитывала. Читаю и думаю: "А классно человек пишет!". А потом смотрю: это же мой текст! Нормально?!
- Да, так бывает! Это хорошо! Тебе нравится - другим тоже понравится! Ну, за правку?
- Да, весёленькая работа нам предстоит. Прорвёмся?
- А то!


За 2 дня до конкурса
- Привет! Отправила тебе правку. Получил? Знаешь, перечитала твою - ну, думаю, у человека мозги работают! Отлично! Многое очень верно. Спасибо!
- Знаешь, я о твоей правке своему рассказу так же подумал...
- Ну да, ты мне больше правишь.
- Так объём...
- Ну да! Половина - твоя.
- Скажем процентов десять. Остальное - ты.
- Скромный! Спасибо тебе!
- И тебе!
- Я по мелочам пробегусь, потом перешлю.
- Давай!


Последний день выставления рассказов на конкурс. Вечер
-У... А почему вот тут нельзя моё оставить? Мне нравится...
- Ну, я же тебе аргументировано отвечаю, а ты - "нравится"!
- А вот тут... Пусть моё будет, а?
- Ладно. Тут можно.
- Добренький! Смеюсь. Тебе и моей подруге только дай текст править. Ты помнишь, что она с моим первым рассказом на СИ сотворила? Я думала, ну, запятые расставит. А она взяла весь текст переписала по-своему. Близко к моей идее, не спорю. А уже ночь была. И я же на конкурс опаздывала. Не прочла, выставила. Утром, думаю, гляну. Гля-ну-ла... О, Боже!
- Помню! Я как увидел "разжёванные бутерброды" - был в шоке.
- А я в каком?! Теперь всегда прошу - только запятые, слова, согласование времён... Не своё!!! Она мне тоже очень помогает. Этот текст ты уже после её правки видишь - с тем, с чем я согласна, естественно.
- Ты и сама прекрасно пишешь.
- Спасибо, но помощь важна. Сам знаешь - "у себя глаз замылен", как ты говоришь.
- Да, есть такое. Кстати, пробовал твоё в скрытом режиме. Получается больше, чем положено. Надо сократить.
- Да? Ну, сократим. Я вот только пару моментов уточнить хотела. Высылаю.
- Хорошо, счас гляну. Выставлять пора.
- Да, просто хочется максимально поправить.
- Ну, хорошо. Но не затягивай. Я свой ещё вчера выставил.
- Знаешь, мне так нравится, как ты пишешь! Я многому у тебя учусь. Твой стиль лёгкий, а у меня более тяжеловесный, да?
- Ну, не совсем... Но... Да, иногда бывает!
- Та-ак!
- Молчу!
- Во-во!

Тик-так. Остался только час...
- А ещё вот этот момент...
- Так, всё, выставляй. Времени нет. Ещё и сократить нужно...
- А, да, точно. Но вот глянь тут, пожалуйста. Не знаю, как лучше. Сомневаюсь...
- Так, пересылаю тебе окончательный вариант. Выставляй!
- Ой, классно, конечно, а чего это волшебным образом многое испарилось?
- "Лёгким движением руки...". Выставляй!
- Да, занимаюсь этим. Вообще мне нравится, как ты уверенно: "это", "оставь", "нет, это нет". Я вечно сомневаюсь... Ну, выставила, вроде.
- Ой, посмотри, что у тебя там выставилось?
- Что? О, вижу! Боже! Я файл перепутала - названия похожие... Кошмар! Там наша правка - твоё синим, моё - красным... Ужас! Удаляю! Уф... Так, вот это.. Всё, верно теперь. Упс... На 4 k больше...

Осталось 15 минут...
- Так, послушай меня, нет времени, рубай четверть. Не важно где, режь!
- Как?! Я так не могу... Надо ж подумать где...
- Режь, говорю! Потом всё поправим, не бойся!
- Ну, а если смысл поте... Всё, поняла. А, вот здесь можно. Выставляю. И на конкурс. Всё...
- Так, ага, успела ты! За 5 минут... Так, переводим дыхание... Ну ты всегда в последний день! Кстати, после тебя ещё трое успело!
- Ну вот, видишь, я же не последняя, а ты ругаешь! Молчу-молчу! Завтра ещё глянуть надо, поправить... А когда следующий конкурс?

18:25 

Панкеев И.А. Любовь после смерти

inchangeable lazy bones
Любовь после смерти.

'Как странно... Сколько же можно пытаться вернуть меня к жизни? Нет, нет и нет! О-о-о! Везде приборы, так чисто, светло... Ох, как хорошо-то, Господи! Стоп... А... собственно, почему это я мыслю, комментирую тут сама себя? Не, непорядок. Всё, отключайте! Заждалась!...'

'Где же я? Почему? Да, свет фар... Боль... Но что-то никому уже нет до меня дела... Э-эй, люди! Я жив! Я не хочу умирать и не собираюсь! Примените электрошок, ну что-нибудь, вы же лучше знаете! Ну, где же вы все? Господи...'

... Серое здание больницы с утра дышало суетливостью и надеждой. Под вечер всё стихло. Умирают часто, но... Двое молодых людей - таких красивых как Боги... Ужас!

Девушка покончила с собой, выпив несколько пачек снотворного. Её привезли ещё живую, такую спокойную, с какой-то умиротворённой улыбкой на губах... Жуть! Пытались спасти, но сердце её не желало вступать в борьбу со смертью. Красивые, пышные волосы разметались вокруг её головы. Ещё недавно они, наверное, изящно спускались локонами до талии девушки. Тёмные наверху, к кончикам они отливали рыжим цветом. Как огонёк. Тонкие руки с длинными пальцами и красивыми ноготками вытянулись вдоль её ранее гибкого, стройного тела. Ну, почему? Глупо всё... Погас огонёк, сам себя потушил.

Его привезли почти сразу же после несчастного случая - больница находилась совсем рядом. Кровоизлияние в мозг, мгновенная смерть. На красивом лице - искреннее недоумение, широко распахнутые синие глаза застыли в немом вопросе... Светлые, короткие волосы, атлетическая фигура. Мечта любой... Так и останется ею. Увы.

Сгущались сумерки. В больнице наступила тишина. Пора. Души ждут, и не стоит больше томить их в неизвестности. В кромешной тьме больничного морга разлилось сияние длинного туннеля. Он указывал путь, манил за собой, обещая... Ну... кому что, естественно. Две неспокойные души уйдут сегодня из мира хлопот, надежд, а, чаще - разочарований...

Вначале в помещении больничного морга появилась девушка:
- Так, мне это ну совсем не нравится! Вижу себя, только какая-то более прозрачная стала... Мыслю - значит существую? О, нет! Я так хотела уйти... А кто Вы?


Вопрос девушка адресовала молодому человеку, почти одновременно возникшему рядом с ней. Он прислушивался к её словам, и на его лице читалось недоумение и растерянность.
- Мм-м... Что ж... Давайте знакомиться, хотя понять Ваши мотивы трудновато. Н-да... Да и мои мысли ... э... даже объяснить не могу! Было столько планов... И главное - я же переходил улицу на зелёный свет! Десмонд Тарос, к Вашим услугам. Могу ли и я узнать с кем имею честь...?
- Изабель Хоуп. Говорите, что трудновато понять? А что Вы можете об этом знать?
- А что я вообще теперь могу знать???, - искренне изумился Десмонд.
- Такое впечатление, что это я виновата!
- Да кто Вам-то что говорит! Господи, ей была дана жизнь, которую она... А... О чём с ней говорить?, - как-то устало произнёс молодой человек.
- Так, так, так... Минуточку! - возразила девушка. - Я Вам искренне сочувствую, но каждый человек волен распоряжаться жизнью так, как ему это угодно! Да и... не лучше ли так - красивый, молодой... Чем - старый и никому не нужный...
- О, Боже! Мадам, Вы в своём уме? Простите... Вопрос это философский, а для нас с Вами он стал, увы, уже реальностью... Так что - дамы вперёд? - улыбнулся Десмонд.
- Ну что Вы, только после Вас! Я-то думала, всё закончится - ни мыслей, ни... ни Вас даже! Что же нас ждёт? Что меня-то ожидает? - в словах девушки слышался испуг.
- А раньше бы подумали!
- Как Вы меня поддерживаете, однако! - обиделась Изабель.
- Чем могу!
- Да уж, спасибо!
- Не стоит благодарности!!

... Туннель даже помрачнел от такого пренебрежения. Как магнит, он стал медленно притягивать полупрозрачные тела внутрь...

Девушка, испугавшись, нащупала руку молодого человека. Десмонд ответил лёгким пожатием и произнёс:
- Эх, Изабель, что мы можем поделать? Сейчас бы сидеть в уютном кафе, обсуждая философские вопросы...
- Что угодно, но только не это! Вам-то бояться нечего... - посетовала девушка.

...Молодые люди шагнули внутрь...

- Ну, я же не такой сума... Простите. Но никогда не понимал самоубийц! В жизни столько прекрасного! Наверное, Вы это сделали из-за неразделённой любви, да? Хотя мне трудно представить, что Вас не любили...
- Я пыталась найти любовь - вечную... Но - нет её. И не поэтому ушла из жизни. Просто... Устала от всего. Мне не понять зачем люди живут на свете. Может, моя жизнь была лучше, чем у других, но...

... Внезапно туннель странно запульсировал, задрожал. Десмонд обнял прижавшуюся к нему в страхе девушку. Что-то как будто прорывалось сквозь туннель...

- Господи, что это? - одновременно воскликнули молодые люди.

...Вспыхнул яркий свет, и разноцветное сияние ворвалось переливающимся кругом...

- Скорее, туда! - девушка потянула парня за собой, и они вбежали внутрь света.
- Постой, но... - пытался остановить её Десмонд.
- Я не знаю, что ЭТО. Но чувствую - оно - ДРУГОЕ! И это - наше спасение!


...Их действительно встретил другой мир. И как это произошло - уже совсем неважно. Словами и не передать...
Мм-м... А встретил их мир просто ужасно! Под ногами - какая-то грязная жижа, вокруг низкие, покрытые мхом и лишайником деревца, справа - болото, слева - топь...

-О-оу! - у молодого человека просто не нашлось слов.
- Что 'О-оу!'? - передразнила Изабель. - Надо было меня остановить! Всегда я виновата! А мужчина не может хоть раз в жизни подумать, объяснить, заставить, наконец?
- А... я же... - только и смог выдавить, оторопев от такой наглости Десмонд.
- Ну, что? Нам надо выбираться. Не стой! Пошли! И есть хочется...
- Вроде после смерти есть не должно хотеться? - удивился Десмонд.
- Значит, сказки это! Мне же хочется! - возразила Изабель.
- Так, всё, предлагаю разделиться! Вдвоём у нас не очень-то выходит...
- Как хотите! Сама справлюсь! Умирать - уже не привыкать!
- Это точно! Но хоть не рядом с Вами...

Девушка побрела вперёд, понимая, что была не права, но... Ведь к ней пришло уже знакомое чувство! С самого детства она могла многое предсказать - у кого будет ребёнок, кто скоро умрёт и, даже влиять на события. Вобщем, всё, что бы она ни задумывала, исполнялось. Но не всегда надолго. Но ей был важен сам миг обладания желаемым - ведь он был, не прошёл стороной, а остался навечно. А этот Десмонд... красив! Но нерешительный и... И всё же... Ха, любовь после смерти - додумалась же! Точно уж, что - вечная! И всё же не покидало чувство, что выход есть, это не тот мир, что ей предназначен...

-Э-эй! - догнал её Десмонд. - Прости, вместе всё же лучше!
- Присоединяйся! Не умрём! - пошутила девушка.
- Скажешь тоже...
- Ой, на 'ты' перешли?
- Вроде, да...
- Знаешь, я... снова чувствую! Идём скорее! - воскликнула Изабель.

Вскоре молодые люди выбрались к лесу. Он густо зарос маленькими корявыми деревцами. А сквозь листву струилось всё то же разноцветное сияние.

- Ну, уж нет! - попятился назад юноша.
- Ты ничего не понимаешь! Нам надо выбраться! Хуже не будет!
- А... ты это точно знаешь?

Наконец, пробираясь между деревьями, молодые люди вновь увидели световой круг.
- Десмонд, дай руку! - позвала девушка. - Идём!


... Вновь молодые люди очутились в незнакомом месте. Где-то рядом раздавался шум волн. Десмонд и Изабель поспешили к краю берега.

- Как красиво! - воскликнула девушка.
Вокруг зеленели высокие деревья, и среди них, беззаботно щебетали маленькие разноцветные птички.
- Знаешь, - огляделась Изабель. - Тут и умереть не жалко!
- Господи, сколько же можно, всегда ты об одном и том же... - вздохнул парень.
- Я только пошутила.
- А... я вот, пожалуй, не шучу! Что это? Взгляни! - ужас отразился на лице Десмонда.

И правда - ещё недавно голубое яркое небо потускнело и почернело за считанные минуты. Ветер усилился. Он срывал листья и ломал ветки деревьев и словно подгонял куда-то... А в океане стало твориться что-то невообразимое. Вдалеке горизонт словно надвигался на берег. Неумолимо он становился всё больше и ближе...

- Это цунами! - перекрикивая ветер, развевающий её прекрасные волосы, ответила девушка.
- Бежим вглубь! Да, ты, милая, ничего не чувствуешь? - съязвил молодой человек.
- Десмонд, какие чувства??? Я не хочу умирать ТАК!
- Ай, ну пойдём на корм рыбкам - невелика разница! - на бегу успел прокричать парень
- Нет уж, я на такое не рассчитывала!

Преодолевая сопротивление ветра, они бежали, понимая, что вряд ли найдут спасение. Но неожиданно знакомое сияние вновь указало путь.

- Так, не раздумывать! - прокричала девушка. - У нас нет выбора!
- Ну, у кого-то был... - возразил Десмонд. - Но сейчас точно нет!

Вновь через круг, снова за руки, но куда???


- Уф, кажется, выжили... - сказал Десмонд.
- Да, но сил просто нет... Даже попить не успела...
- Ну, да! Воды не хватило, конечно! - пошутил парень.
- Десмонд!
- Да, Изабель? - улыбнулся молодой человек.
- Знаешь, а... мне всегда так нравились динозавры!
- Ну, мне тоже. И к чему это? - поинтересовался он.
- Похоже, что... Вот к нему!

За своими разговорами они даже не успели рассмотреть новый мир, в который попали. Он не очень отличался от предыдущего, ну разве что... своими обитателями... Уродливая голова появилась в кроне высокого дерева и даже, показалось, вполне дружелюбно улыбнулась... Затем появился и сам её хозяин.

- Как на картинке! - всё же восхитился Десмонд.
- Только вот там бы и оставался! - возразила Изабель. - Боже, что же делать?
- Может, он уже поел? - высказал вполне своевременное предположение молодой человек.
- Да, а может, не против ещё раз? - засомневалась девушка.

Десмонд обнял девушку, рукой чуть пригладил её растрепавшиеся волосы, но поцеловать не посмел...
- Изабель... Я не буду сегодня галантным... - попытался пошутить парень. - Ты должна бежать! Быстрее!
- Десмонд... Ты... А я...
- Нет времени, я постараюсь... Прости... Если выживу - точно женюсь на тебе! - серьёзно сказал он.

Изабель поцеловала его в губы одним быстрым поцелуем, он разжал объятия, девушка медленно отошла вглубь густых зарослей, затем побежала и одновременно попыталась прислушаться к своим ощущениям. Где же выход? И вновь перед нею засиял, переливаясь, круг, зовущий в другие миры. Но - уйти одной, оставить его - а кто он ей? - друг, любимый, мёртвый? Не важно! За ним! Динозавр смотрел на Десмонда и словно гипнотизировал его. Наверное, так и было, хотя в книжках ни слова про это молодой человек не читал. Но как иначе объяснить внезапное состояние транса, в котором он оказался?
Неожиданно из-за деревьев выползло существо, напоминающее по виду гигантскую ящерицу. Внимание динозавра переключилось на новый и более знакомый, по-видимому, объект. Дейсмонд едва услышал, что Изабель зовёт его. Девушка помогла ему идти, и вскоре они уже были возле круга.

- Ты... Ты... - попытался внятно сказать он. - Хоть оценила?
- А... то, что я тебя спасла? Всё в порядке! Не стоит благодарности!
- Ты невозможна...
- Ты тоже, милый! Идём! Что же ТАМ?


... Яркое солнце ослепило их при выходе из круга. Вокруг - лишь песок и ни малейшего намёка на зелень. Жарко... Слабый ветерок оставлял причудливые узоры на барханах. Неужели умереть - так страшно?

- Пить хочется и есть! - простонала она.
- Мне тоже. Но нам надо идти.
- Опять идти? Я не хочу, я устала!
- Солнышко, нам надо быть сильными и снова найти выход!
- 'Солнышко'? - передразнила она и вдруг замерла. - Выход там! - махнула рукой вправо Изабель. - Я чувствую. Но дальше... Сколько это ещё будет продолжаться - я не могу предсказать.
- Сколько отмерил Господь...
- Я... не верю...
- Я знаю. Но нам надо идти, бороться - ради нас!
- Зачем - мы и так умерли?
- Вспомни, что ты произнесла тогда - 'Я мыслю - значит существую' - повтори это себе вновь! Идём!

После довольно продолжительных скитаний по пустыне, они отчаялись - куда бы ни посмотрели - всё тот же песок, те же барханы... Молодой человек взмолился, глядя на небо:

- О, Господи! Здесь - нам умереть?

Но светящийся круг на этот раз сам пришёл за ними. Молодые люди долго не раздумывали - мираж это или нет - перед ними их последняя надежда. Поддерживая друг друга, они снова шагнули в неизвестность.


...Этот мир был действительно прекрасен. Как будто они попали в Райский Сад. Вокруг - фруктовые деревья и прекрасные ручейки с прозрачной, прохладной водой. Уставшие путешественники с удовольствием подкрепились и заснули в тени деревьев глубоким сном. Проснувшись, снова поели и наслаждались отдыхом и пением птиц. Так повторялось многократно и даже разговоры, поначалу дерзкие и весёлые, постепенно сменились спокойными, более философскими. Никаких забот.

- Знаешь, - произнёс Десмонд, лениво рассматривая огромное яблоко в своей руке. - А вот я бы так и жил здесь - как в Раю... И, я, наверное, там и был бы, если б не ты!
- Может быть. - сказала Изабель. - Но, знаешь... Я больше не хочу так. Здесь нет стремлений! Я так не могу! Я должна идти дальше!
- О, Господи! - простонал он. - Ну зачем? Чего тебе не хватает?
- Всего! И я это поняла. Суеты, дел, проблем... Здесь слишком спокойно для меня. Ты со мной?
- Изабель, родная! - взмолился он. - Я могу уговорить тебя остаться? - Десмонд подошёл к девушке, обнял её, поцеловал и вновь спросил:
- Даже так ты не останешься? Нам же хорошо вместе...
- Мм-м.. Приятно, ты же знаешь... Но даже так - нет! И вообще, у меня должен быть хоть какой-то выбор? Тут и сравнить тебя не с кем! - возмутилась Изабель.
- О, Боже! С тобой никогда не соскучишься... Идём! Хоть это и ужасно глупая затея. Но разве тебя переубедишь? Ведь лучше быть не может!
- Это не жизнь - просто где лучше!
- А... это говорит у нас большая любительница жизни?
- Человеку свойственно ошибаться! - возразила девушка.
- Ну ты и ошибаешься! - искренне удивился он.
- У великих людей - большие ошибки!
- Ты - прелесть!
- Знаю! - улыбнулась она.

Деревья провожали их трепетным шелестом листьев, ручейки жалобно журчали и просили остаться. Дейсмонд в последний раз оглянулся и развёл руками - ну я-то что могу поделать? В глубине, средь деревьев, они вновь увидели знакомый круг. Подошли ближе. Снова сплетение рук и шаг вперёд...


... Они очутились на зелёной траве. Наверху подмигивало яркое солнышко. Его лучики тепло грели лицо, шею, руки...

- О, Десмонд! Наши руки... Мы... Мы такие как прежде! - кричала от восторга девушка.
- Господи, спасибо! - обратился к небесам Десмонд. - Я не могу в это поверить! Любимая...

... Туннель устало посмотрел на двух влюблённых - прыгают и радуются как дети... Ещё несколько мгновений... Даже жаль. Разлука и боль - вот, что их ожидает. Они так верят в вечность чувств, найдя любовь после смерти... А красивы - как Боги! И наивны... Пора! Старею я - что ли? Слишком сентиментальным стал... Но - работа есть работа... Да и успеть надо... Вот только ОН молчит...

А вдали вновь разлилось сияние, засверкало, переливаясь в лучах Солнца... Так, на всякий случай...

18:17 

Панкеев И.А. Украденная аура

inchangeable lazy bones
Темная, непонятная, необъяснимая сила вливалась в комнату через окно или даже через всю стену; вязкая и тяжелая, она заполняла собою квартиру, всасывая вещь за вещью; запахи постепенно исчезали; краски становились тусклыми, словно выцветшими... Неимоверная слабость заполнила все тело лень было пошевелить рукой, встать; в голове не осталось ни единой мысли будто из черепа медленно выкачивали воздух. Я готов был отнести это на счет внезапного недомогания, принять привычный "коктейль" из аспирина и беллатаминала и уснуть, но что-то заставило, преодолевая слабость, встать и добрести до окна. Красный автомобиль с темными матовыми стеклами, стоявший у подъезда, взревел мотором и рванул с места. Последнее, что запомнил я, падая на ковер и проваливаясь в пучину бессознания,- странные хлопки, словно в нескольких местах разорвался туго натянутый канат, и несколько ярких вспышек между окном квартиры и отъезжающей машиной... Квартиру, в которой приключился со мной странный обморок, сопровождавшийся световыми и звуковыми эффектами, моей можно назвать условно. По всем документам, юридически она моя вот уже месяц; но из моих вещей здесь только два десятка книг да одежда. Все остальное - мебель, посуда, ковры, белье: короче, все те сотни вещей и вещичек, которые скапливаются и хранятся в домах годами,- осталось от тетки Валерии Михайловны Рогожиной, которую в семье называли просто Лерой. После ее смерти и было обнаружено завещание, из которого следовало, что все ее имущество, включая квартиру, переходит ко мне. Пусть будет ей земля пухом только живущий в Москве, да еще и без своей крыши над головой, может по-настоящему оценить такой посмертный дар. Не стану рассказывать, как я начинал сживаться с Лериными вещами - это отдельный сюжет, полный неожиданностей. Но вещи, даже самые красноречивые, - молчат, а люди, даже самые молчаливые - говорят. Дважды: от вертлявой малышки и от степенно восседающих на скамейке старух я слышал о красной машине, которая частенько появлялась у подъезда перед теткиной смертью. Ну, казалось бы, и что такого? Мне же это запомнилось по двум причинам: во-первых, стекла в той машине были какие-то особенные - ребята говорили, что в них ничего не отражалось, а уж они-то знают что говорят - в любую щель заглянут; во-вторых, старушки подметили, что машина исчезла сразу после теткиной смерти, и больше во дворе не появлялась. И вот - снова. Неужели - она?.. Смерть тетки Леры меня потрясла. Не столько даже сам факт, сколько быстрота теткиного угасания. Было в этом что-то неестественное, даже зловещее. Казалось, что из нее вынули жизнь: как скрипку вынимают из футляра или как вино выливают из бутылки - форма осталась, а то, что наполняло и заполняло собою эту форму, изъято. Она была старше меня всего на восемь лет, и эта разница в возрасте не мешала нашим приятельским, даже нежным отношениям. Более того, если бы не родственность, я непременно бы приударил за ней - обаятельной озорной женщиной, способной зажечь даже старца. Любвеобилие ее было нескрываемым, и муж Боря мог быть увлечен в соседнюю комнату, на брачное ложе, независимо от времени суток и наличия в квартире гостей, за что тетка очень лестно отзывалась о нем, говоря мне: "Если бы я не встретила Борю, пришлось бы, наверное, обзаводиться гаремом". Их интимный союз был настолько силен и красив, что, казалось, они занимаются любовью ежеминутно - соприкасаясь руками, встречаясь взглядами, сплетаясь голосами. За что в нашей многочисленной разветвленной семье эту семью прозвали одним словом: Болеры. Я очень любил ходить в гости к Болерам, но более трех часов не выдерживал: начинал названивать своей университетской подружке и договариваться о встрече - энергия, исходящая от Болеров, переполняла меня. И вдруг - эта ужасная катастрофа. Вечером на Бориса налетел автомобиль. Боря скончался на месте, а убийцу так и не нашли. Первые две недели прошли в траурных заботах: похороны, поминки. А потом тетка стала сохнуть на глазах, как цветок, оставшийся без воды. Глаза перестали блестеть и как-то сразу потускнели. Кожа сморщилась и пожелтела. Из движений и походки исчезла стремительность. Все отнесли ее угасание на счет горя и переживаний, и пытались хоть как-то вывести из этого состояния. Еще через две недели беспокойство возросло - стало ясно, что жизнь стремительно покидает тетку. Но никто из приглашенных врачей признаков какой-либо болезни не обнаружил. Правда, все они настоятельно требовали сменить обстановку, куда-нибудь на время уехать, но тетка была непреклонна, сказала, что душа Бориса еще живет в этих стенах, и она не намерена оставлять ее в одиночестве. А ровно через три месяца после гибели мужа умерла. ...Очнулся я только к полудню. Благо - суббота, а то проспал бы все ранние дела, встречи и телефонные звонки. Получалось, что спал целых семнадцать часов. Пораженный и этим, и тем, что провел весь вечер, всю ночь и все утро на ковре; и тем, что несмотря на отдых, голова по-прежнему казалась пустым воздушным шариком, позвонил давнему приятелю, доктору Макарову. - Переутомление, истощение, плохое питание,- пробасил Леонид Иванович. Рекомендую: приехать ко мне, выпить водочки из графинчика, хорошо отобедать и обо всем рассказать степенно, без спешки. Ну так как? Я слышал требовательные нотки в его голосе, но сил реагировать на них не было; вяло, бесцветно, как зубную пасту из тюбика, выдавил: - Не могу; может, к вечеру, а пока... нехорошо мне... - Ну, коли так, то свой врачебный долг я исполню до конца,- продолжал басить Леонид,- водочку и кислые щи доставлю на дом - у тебя ведь теперь есть, слава Богу, дом; а вечером можно и в баньку; ну так как? - Заметано,- согласился я, понимая, что перечить бесполезно: не первый год мы знакомы с доктором, некоторые его воззрения уже стали моими, в частности, что все болезни - от дисгармонии, разлада, предательства себя самого, одиночества и, естественно, от неправильного питания и непосещения бань. Это же самое он продолжал утверждать и закончив курсы иглорефлексотерапевтов и совсем недавно получив в какой-то модной академии сертификат экстрасенса, хотя к экстрасенсорике вообще относился с осторожностью, не афишируя свою к ней принадлежность. Зная, что Макарову добираться до моего дома около часа, я попытался навести порядок на кухне, но, разбив две тарелки, оставил эту затею; у тетки был хороший вкус, и разбитые красивые тарелки еще больше усугубили мое состояние. Макаров, как всегда, вошел громко и бурно, выражая одновременно и радость от встречи, и возмущение транспортом, и восхищение погодой, и свои мысли по поводу моего здоровья. Из неизменного, почти квадратного саквояжа он, пройдя на кухню, извлек бутылку водки, термос со щами, баночки с салатами, рыбой, завернутую в фольгу зелень и даже аккуратно нарезанный хлеб. - Ну-с, милостивый государь, где у тебя хрустали-фаянсы? За столом и поговорим, на голодный-то желудок какая беседа. Взяв в руки рюмки, он повертел их перед глазами, посмотрел на свет, затем аккуратно поставил на стол. - А скажи-ка, дорогой, не случалось ли тебе последнее время что-нибудь разбивать? - Ха! Прямо перед твоим приездом! Вон, осколки еще в мусорном ведре. - А мебель не ломалась? - Да вроде бы пока нет,- насколько мог уверенно ответил я, присаживаясь на табурету, и тут же почувствовал, что теряю равновесие. Ее ножка с хрустом подломилась, и я оказался на полу. Подойдя ко мне, доктор помог встать, внимательно осмотрел табуретку, затем - остальную кухонную мебель и сказал: - Для начала давай-ка позвоним Михалычу, тут пахнет его промыслом. - Но почему - Михалычу? Он что, табуретку будет чинить? Мы оба засмеялись. Георгий Михайлович Карасев, лет двадцать занимающийся экстрасенсорикой, еще с тех времен, когда она иначе, как шарлатанством, не называлась, мог многое, но ни отвертки, ни молотка, ни пилы держать в руках не умел; на сей счет у него была даже аксиома: мол, пианист, чистящий картошку, - преступник, ибо подвергает свои пальцы опасности. Михалыча любили за безотказность, за энциклопедические познания, за умение избегать конфликтных ситуаций и за то, что он умудрялся дружить со всеми тремя своими женами: двумя бывшими и одной теперешней, Викой. И каждый из знакомых держал его про запас, как тяжелую артиллерию, не дергая по мелочам. Мало ли, что может случиться: сглаз, не приведи Господи, или еще чтолибо непонятное,- уж тогда к нему, к Михалычу. Или - появившиеся болезни после переезда на новое место: опять к нему; он пройдет по комнатам со своими рамками, "ощупает" руками воздух вокруг стола, дивана, кресла, и сразу выдаст: что стоит на своем месте, а что надо немедленно переставить, и куда именно. Но почему Макаров вспомнил о Михалыче, которого сам недолюбливал за излишнюю разговорчивость и вещизм? - Ну что ты прицепился к этой мебели? Пойдем лучше чай пить, у тетки прекрасный заварной чайник-чудо, она специально какойто слой с внутренней стороны наращивала и никому не разрешала его смывать. Аромат! - Чай - это хорошо,- согласился Макаров. - Это даже замечательно. Но без Михалыча нам не обойтись. Да, кстати, и чайник я на твоем месте поберег бы... В это время на кухне послышался хлопок - будто что-то уронили на пол. Быстро взглянув друг на друга, мы, столкнувшись в коридоре плечами, устремились туда. Большой красный чайник - теткина радость и гордость как-то по-старчески осел на столе, залитом коричневой заваркой. Трещина струилась по всей окружности, чуть ниже носика... Карасев на мою просьбу приехать откликнулся, как всегда, моментально. Он принадлежал к тому типу людей, которые не любят откладывать на завтра то, что им самим интересно сегодня. А в данном случае его интерес был двойным: во-первых, он еще не видел нового моего обиталища (а осматривать чужие квартиры Михалыч обожал, тут же перенимая какое-нибудь самобытное решение, планировку, удачный уголок и перенося это в свой дом); во-вторых, ему негде больше было встретиться с Макаровым, ибо особых взаимных симпатий они не испытывали, но как профессионалы были один другому интересны и ревностно следили за публикациями и докладами друг друга. Карасева мы решили встретить на остановке: дороги он не знал, да и нам оставаться в разрушающемся доме, среди умирающих вещей не очень хотелось. - Так что же случилось? - спросил я по пути к автобусной остановке. - Очень похоже на энергетический вампиризм,- задумчиво ответил Макаров и, спохватившись, видимо, вспомнив, что он не на лекции, добавил, - понимаешь, не только человек, но и животные, растения, вещи имеют... - Биополе? - не выдержал я. - Да, но биополе, или как его еще называют - жизненное поле, энергетическая оболочка - это лишь одна из составляющих частей ауры. Вокруг каждого человека и каждой вещи есть аура, такое свечение, как корона вокруг солнца. В нее входят и астральное, и ментальное, интеллектуальное поля. Даже мумии имеют свою ауру. Но она почему-то отсутствует у некоторых вещей в твоем доме. Мне так показалось, хотя это и нонсенс. Давай дождемся Карасева, он утверждает, что видит ауру, заодно и посмотрим, все ли он видит... Как пес, попав в незнакомую обстановку, долго и осторожно принюхивается, так и Карасев, смешно вытянув короткую шею и наклонив голову на бок, словно прислушивался-приглядывался к происходящему в квартире, к стенам, потолку, коврам, мебели. - М-да, батенька, у вас тут как Мамай прошел. - В каком смысле? - Вы подверглись психическому нападению. Обыкновенная вампирическая атака на ваше биоэнергетическое поле. Слышали о вампирах? О них, или, на его научном языке, саперах, он рассказал за столом, нахваливая принесенные Макаровым салаты. При этом подчеркивалось, что вампиризм чаще всего - явление неосознанное: просто эти люди, не желая подпитываться из окружающей среды, от земли или космоса, воруют жизненную энергию у других. А те, у кого они ее крадут, называются, соответственно, донорами. Но есть и осознанные, умышленные воры - истинные злодеи. Выбрав жертву, обладающую значительным потенциалом, такие вампиры могут даже разорвать чужую энергетическую оболочку. Тогда они способны вычерпать всю энергию или через раппорт - психический кабель, или через направленный поток; а в результате человек теряет силы, заболевает и нередко даже умирает. - Так вот, мой дорогой, к вам это тоже имеет некоторое отношение, - не переставая жевать, продолжал Георгий Михайлович,- в том смысле, что вы и ваше жилище подверглись подобной атаке. Более того, - ауру слизывали даже с вещей: к примеру, табуретка, диван, или вот этот чайник - почти "лысые", без "короны". Как вы думаете, Леонид Иванович, что бы это значило? Такого обычно не бывает... - Я тоже в затруднении, - не сразу ответил Макаров,- но определенно ясно, что, во-первых, акция была сознательной и, во-вторых, пока мы оба здесь, надо попытаться выстроить защиту. Кажется, Ване есть о чем нам сказать... После моего рассказа о вчерашнем вечернем случае Михалыч сразу возбудился, жестикуляция его стала резкой, фразы - отрывистыми. Я даже улыбнулся, глядя на него: так в мультфильме изображали мангуста, узнавшего о присутствии в комнате кобры. - Да, защита - это, безусловно, вы правы, Леонид Иванович. Будем делать оболочку. И тут же обратился ко мне: - Вы точно помните вспышки и хлопки? Ну, когда машина уезжала? - Да,- едва успел сказать я, как Карасев уже продолжал, обращая свою мысль к коллеге: - Похоже на внезапный обрыв потока, неожиданный для самого сапера... - Похоже,- согласился Макаров,- но такого ведь не бывает: чтобы из машины, на расстоянии, через стену - и "слизывать" "корону" вещей... - Знаете, батенька, нам и в голову не приходит, что бывает на свете... Это напоминает мощный направленный вакуумный отсос. Но вот вопрос: почему именно из этой квартиры? А не припомните ли вы, Иван, кто из окружения вашей тетушки чаще всего появлялся в доме? И после кого она уставала, кого зарекалась приглашать снова, но потом сожалела, раскаивалась и снова принимала у себя этого человека или сама шла к нему в гости - то из вежливости, то из жалости: в общем, из добрых чувств и с добрыми побуждениями? Или - из окружения ее мужа? Я задумался. Вот уж задача так задача: тетка Лера была человеком общительным, как и Борис, народ в квартире просто роился - попробуй тут, остановись на ком-то одном! И все же бледное, надменное, с глазами навыкате лицо Татьяны Львовны, "заклятой", как мы с Борисом называли ее, подруги мелькало перед глазами чаще других. То она приезжала жаловаться на сбежавшего от нее лет пять назад мужа, или - на жизнь вообще; то звонила вечером, чтобы поплакаться - в доме, мол, все вверх дном, а сил убрать нет; то ей хотелось срочно поделиться возмущением... Поводов было немыслимое множество, но самый положительный из них - получасовая болтовня о купленных кастрюлях; всем остальным Татьяна Львовна, несмотря на молодой возраст и внешнюю привлекательность, была недовольна: работой, состоянием здоровья, окружением, ценами, погодой, зарплатой, - практически всем, что только можно придумать. И это выражалось на ее лице - надменном; но еще больше - в голосе: высоком, писклявом, почти мышином. Я прекратил отношения с Татьяной Львовной почти сразу, после трех, то ли четырех встреч, когда понял, что она пуста, хитра, завистлива и цинична. Борису пришлось сложнее. Несколько раз присутствие Татьяны Львовны даже омрачало его с Лерой отношения; он не настаивал на разрыве этого странного приятельства, но и при мне, и, уж точно, без меня, пытался выяснить у жены, что может связывать их, столь разных людей? Лера отвечала, что она бы и рада избавиться от навязчивой приятельницы, но, как только та уходила, Лере становилось ее жалко: одинокую, брошенную, не умеющую радоваться ничему в жизни, и она уже ждала следующей встречи, чтобы загладить свою несуществующую вину. А Татьяна Львовна использовала любую возможность побыть рядом с Болерами, особенно с Лерой - Борис стал избегать этих встреч. Вспомнилось напряженное, затвердевшее лицо Татьяны на похоронах Бориса; все были ошеломлены свалившимся горем, лишь Татьяна Львовна оставалась невозмутимо-спокойной, даже неприлично расцветшей, по сравнению с собою же недавней; она не отрывала взгляда от Леры, и тогда все расценили это как особую внимательность близкой подруги. Только сейчас, вспомнив этот взгляд, я понял, что в нем не было ни сострадания, ни жалости, ни любви, ни доброты, ни скорби,- в нем светилась какая-то хищная жадность. И еще раз я вспомнил этот же, но еще более откровенный, пожирающий взгляд - уже на похоронах тетки Валерии,- казалось, что о него можно споткнуться, как о туго натянутую струну. - Окружение... Да, чаще других заходила и звонила Татьяна Львовна, она социолог, занимается чем-то, связанным с убийствами или просто смертями: толи классифицирует, толи обобщает-не помню... - Так-так-так,- застрекотал заинтересовавшийся Михалыч после того, как я рассказал о своих наблюдениях,- совпадает, очень даже совпадает, не правда ли, Леонид Иванович? - Совпадать-то оно совпадает,- пробасил Макаров,- тут ни лозы, ни рамок не надо, и все же загадочного больше, чем ясного: ну, к примеру, что это за таинственный автомобиль, как и зачем была разрушена аура вещей и имеет ли к этому отношение Татьяна Львовна... Кстати, почему одни вещи пострадали больше, а другие вовсе не пострадали - вот, хотя бы, если не ошибаюсь, холодильник? Что ты, Ваня, как хозяин, думаешь на сей счет? Я пожал плечами: - Ну, разве что его привезли с дачи уже после смерти Леры. Но имеет ли это значение? - Может, и имеет, - поощрил меня Макаров,- если ты скажешь еще что-либо о табуретке, чайнике, тарелках... - А что говорить? Это были любимые вещи Болеров, поэтому их и жалко... - Это-то и важно, что - любимые. Значит, насыщенность и размеры их ауры были максимальные. Эти вещи пострадали в первую очередь. Следовательно... - Вы хотите сказать, что можно направленно, выборочно, на таком расстоянии срывать ауру? - воскликнул Георгий Михайлович.- Фантастика! И тут вдруг он замер, схватился за голову и кинулся к телефону. Он лихорадочно набирал номера, разыскивая кого-то по всему городу. Наконец, мы услышали: - Ольга Никаноровна? Извините... да... нет, ничего срочного... Помните больную Синицыну... да-да, аномалия защиты... да, отсутствие границы выхода энергии... Что вы говорите, какой ужас, не знал... Тогда ясно, почему все так быстро... А что за бред? Уберите красную машину? Да-да, это возможно, в таком состоянии... Нетнет, ничего особенного, просто проверяю материалы для доклада, вот и позвонил, извините, что в субботу... да-да, до понедельника, спасибо, до свидания, кланяюсь нижайше... Он осторожно положил трубку на рычаг и выдержал истинно качаловскую паузу. - Интересненькое, понимаете ли, дельце... Там тоже знаете ли, была красная машина... И тоже, представьте себе, погиб в катастрофе муж этой самой Синицыной, которого она очень любила и без которого зачахла... Что-то многовато для обычного совпадения, не находите ли, коллега? - Всяко бывает,- уклончиво ответил Макаров,- хорошо бы посмотреть картину за последние полгода; мне - в своих клиниках, вам - в своих. Что-то здесь определенно не чисто. От размышлений вслух отвлек телефонный звонок. Георгий Михайлович отдернул руку от аппарата, как от огня. По голосу звонившего, моего закадычного друга, бывшего однокашника Эдварда, можно было предположить, что стряслась беда. Вторая же его фраза все объяснила: - Лариса умерла. Если можешь - приезжай. Жене Эдварда было всего лишь двадцать три года. Как так - умерла? От чего? Что за дикость?.. Как ни фантастичны были предположения поехавших вместе со мной Макарова и Карасева, они подтвердились: Лариса умерла от мощного повреждения ее индивидуального поля. Эдварда не стали ни о чем расспрашивать, решив ограничиться собственными наблюдениями. Я высказал опасение, что на него тоже будет совершено психическое нападение - так же, как, видимо, на тетку Леру, когда она хоронила Бориса. Оба профессионала согласились со мной, и вскоре Эдвард имел надежную защитную оболочку: ему ничего не оставалось, как согласиться на это,- он знал, что я настаивать зря не стану, тем более в такие тяжелые для него дни. А еще через день, в понедельник, на похоронах, Карасев вычислил сапера рыжеволосого молодого человека спортивного вида, который был чем-то раздражен или раздосадован. Михалыч объяснил его состояние тем, что сапер не смог наладить ранее существовавший контакт с Эдвардом: мешала защитная оболочка. На мой вопрос о молодом человеке Эдвард ответил, что это институтский приятель Ларисы; вернее - друг ее приятельницы; что он исправно посещал все вечеринки и праздники, которые Лариса была мастерицей организовывать в своем доме; что после общения с ним Эдвард испытывал истощение и опустошенность, как после сданного экзамена. Выслушав мою информацию, Макаров ответил: - Ничего удивительного, вампиров достаточно много; но меня удивляет такая их концентрация в единицу времени и, главное, мощность. Такое ощущение, что о неосознанном контакте здесь не может быть речи - они ходят, как на работу, и не исключено, что имеют определенную технологию откачки энергии. Я узнавал у себя в академии - несколько странных летальных случаев с диагнозом "истощение". Просто никому не приходило в голову связать их воедино, в цепочку. - А что говорит Михалыч? - У него - похожая картина. Видимо, где-то в экстрасенсорике произошел сдвиг, не замеченный нами. Но что конкретно случилось - никто не знает. Сыскное агентство, выслушав представителя ассоциации экстрасенсов, против ожидания, не заломило астрономическую сумму, а предложило работать на "бартерной" основе, что вполне устроило обе стороны. Буквально через пять дней удалось выяснить, что автомобиль, который нас интересовал, принадлежит малому предприятию "666". Далее дело приняло столь крутой оборот, что меня, вероятно, и вовсе решили не посвящать в подробности. На протяжении месяца Макаров и Карасев отвечали на мои вопросы обтекаемо; единственное, что я понял: в поиске и какой-то борьбе задействовано немало людей - от работников правоохранительных органов до специалистов в области нетрадиционной медицины. Наверное, я так и забыл бы со временем о странном случае, приключившемся со мною, теткиной квартирой и вещами (тем более, что никаких "атак" более не предпринималось); если бы не обычный кошмарный сон. Впрочем, и сам по себе сон вряд ли запомнился мне столь отчетливо, если бы не одна его особенность: он был с продолжениями, как многосерийный фильм, и эта "серийность" заставляла тщательно запоминать увиденное накануне. Не часто случается подобное, и поэтому при случае я рассказал о сне Леониду Ивановичу. Обычно спокойный и невозмутимый, Макаров ни с того, ни с сего разволновался. - В этом надо разобраться, это - новая плоскость, - забарабанил он пальцами по столу,- впрочем, мне же никто не поверит... Обратный информационно-энергетический поток... Или - феномен вещего сна? Слушай, ты давно звонил Эдварду? - Примерно недельку назад, а что? - До твоих снов или после? - Ну, это помню - до них. - Сейчас же позвони ему и скажи, что через час мы будем у его лаборатории, в сквере. - Ты опять об этой мистике? - Это не мистика, не мистика! - с несвойственной ему нервозностью повторял Макаров.- Это вовсе не мистика... В метро я еще раз вспомнил недавний сон. ...Желтый двухэтажный каменный особняк на окраине города. Ночь. Дождь. С двух сторон к нему примыкает лес. Я - в этом страшном черном ночном лесу, под дождем - в мокрой одежде, со слипшимися волосами; струи воды текут по лицу, мешая смотреть. Но меня неодолимо влечет к дому, к нижним окнам, из которых исходит странный переливающийся многоцветьем свет: словно его заперли в комнате, и он мечется, не зная, как вырваться на свободу и раствориться, растаять, слиться с воздухом. Оглядываясь по сторонам, как боящийся слежки вор, осторожно приближаюсь к одному из окон, опасаясь наступить на сучья, хотя в ропоте дождя и шелесте листьев все равно никто не услышит легкого хруста. В огромной круглой комнате - только стол посередине, тоже круглый, и вокруг него - шесть стульев. Из сидящих за столом узнаю двоих - Татьяну Львовну и рыжего, который был на похоронах Ларисы. Но откуда же свет? В комнате - ни люстры, ни торшеров, ни свечей. Ах, так это и не свет вовсе - это летающие по комнате многочисленные гладкие шарики: почти как теннисные, но очень маленькие, и внутри каждого - какая-то искорка. Приближаясь к сидящим за столом людям, они на мгновение застывали, а потом вдруг резко поглощались каким-то необычным тонким черным шлейфом, окутывавшим каждого, и тонули в этом шлейфе. Несмотря на шум дождя и двойные оконные стекла, я отчетливо слышал каждый звук. - Сегодня маленький юбилей нашей фирмы,- звонким голосом говорила Татьяна Львовна, хотя в жизни у нее был совсем другой голос - писклявый и унылый. И мы, кто ее замыслил и создал, - она развела руками, показывая на сидящих справа и слева от нее,- говоря о делах, одновременно и отпразднуем его. Пора закладывать традиции. Для начала прошу принять мой личный подарок для избранных,- ее руки снова распахнулись, взметнулись вверх, будто ее подарком была то ли эта комната, то ли воздух в ней. "Откуда в ней столько бодрости, в этой ноющей рохле?"- думал я, прижимаясь к стеклу лбом. - Теперь вы сами оценили, какое полезное дело мы делаем, - продолжал звенеть ееголос,- помогая людям обрести утраченное. Тем, конечно, кто в состоянии оплатить наши услуги. Но ведь за все надо платить, верно? Чем меньше шариков оставалось в комнате, тем более налитыми становились люди: лица румянились, глаза блестели. Шлейф вокруг каждого становился более сочным и толстым, а свет в комнате - мертвенно бледным, неживым. Присмотревшись, я увидел, что исходит он все из тех же шариков, но пустых, как шелуха; из них изъяли, вынули красивые искорки, и теперь оболочки лениво плавали в воздухе. - Любой юбилей - прежде всего подведение итогов,- иглами впивался в уши голос Татьяны Львовны.- Поэтому сейчас - небольшое сообщение Юрия Вольфовича. То, что он говорил, даже во сне с трудом укладывалось в моей голове. Оказывается, именно он и был изобретателем прибора, на основе которого образовалась фирма "666". Прибор выполнял роль механического вампира, то есть разрывал чужое биополе и выкачивал из человека энергию, конденсируя ее в себе. Добро и зло... Неужели они - извечны, и борьба их бесконечна? И на каждого светлого гения обязательно приходится гений тьмы? Только светлые на виду, а эти... Сколько их? Может, гораздо больше, чем можно и предположить? Юрий Вольфович едва ли не еженедельно усовершенствовал свои приборы. Теперь они работали уже без лазерного луча, могли воздействовать на человека сквозь стены, на большом расстоянии. Задумав поставить дело на поток, он стал искать помощников - так и появилась "666". Освободив голову от организаторских обязанностей, Юрий Вольфович нашел возможность извлекать из конденсаторов уворованную энергию и направленно передавать ее другим людям. Это и стало фундаментом фирмы. В ход пошла даже положительная аура вещей. - Один сеанс подпитки сейчас стоит триста тысяч рублей,- явственно доносился его голос, словно я сидел за тем же столом, что и он, а не стоял по другую сторону окна.- Поскольку наша фирма единственная, то клиентам обращаться больше некуда. Значит, есть резон повысить расценки до полумиллиона. Тем более, что клиентура у нас далеко не из бедных, средний возраст - под семьдесят, когда превыше всего ставят здоровье и маленькие радости. - Вчера было двое сорокалетних,- вставила Татьяна Львовна,- на сексуальной подзарядке. - Спасибо, что напомнили, я чуть не забыл сказать, что теперь у нас появились новые возможности для расширения сферы услуг. И, соответственно, для привлечения клиентов. Прошу внимания, господа, - это информация именно для вас, поскольку вы все занимаетесь сбытом нашей продукции. Я не хотел говорить раньше, но теперь, когда новый прибор "Вамп-6" прошел апробацию с отличными результатами... Так вот, те двое вчерашних посетителей пользовались экспериментальным вариантом "Вампа", а через неделю будут действовать еще три прибора. В чем их особенность? Как вы знаете, до сих пор мы использовали только общую ауру. Наши приборы "раздевали" наиболее сильных доноров, притягивая к себе и оставляя на конденсаторах их общую энергию. Соответственно, наши клиенты тоже подпитывались только общей энергией. Получается, мы в течение сеанса, за какие-то триста тысяч, предоставляли им весь спектр энергетических полей. Такому разбазариванию надо положить конец! "Вампы" должны просто озолотить нас, ибо отныне предлагаться будет по выбору клиента лишь один вид энергии. Он обвел молчащую пятерку слушателей победным взглядом. - Но... но как этот вид выделить из общей? - после паузы спросил лысый толстяк в очках. - В том-то и дело,- бодро зазвенел надменный голос Юрия Вольфовича,- что с общей ничего делать не надо. Она будет идти по самым высоким расценкам, потому что мы тоже рискуем, добывая ее: пожадничал, выключил прибор на три минуты позже, чем по инструкции - и донор протянет ноги. Согласен-согласен, никто, конечно, не подкопается, но, думаю, излишняя осторожность отнюдь не помешает. А специализированные виды энергии станет добывать "Вамп-6". На нем несколько клавиш и столько же конденсаторов. Каждый - для одного вида; если у человека слабое интеллектуальное поле, но сильное - сексуальное или эмоциональное, то "Вамп" изымет на конденсаторы "С" или "Э" только эти виды, а конденсатор "И" будет наполняться интеллектуальной энергией от другого донора, у которого она высшего качества. - Гениально! - выдохнул толстяк, поблескивая очками и ища одобрения у прочих. - Восхитительно! - поддержала его соседка слева. - Короче, клиенту открывается возможность заряжать себя любым из этих видов, и вы должны так преподнести новинку, чтобы она принесла фирме выгоду. Более того, удалось установить, что жизненное поле - биополе - это энергия, сохраняемая и переносимая конкретными частицами. Они столь малы, что увидеть их нельзя, о массе могу сказать лишь, что в знаменателе стоит десятка в тридцать четвертой степени! И мы - внимание! - на уровне квантов займемся сортировкой не только видов энергии, но и оттенков. Образно говоря, если общая - римская цифра, то виды - арабские цифры, а оттенки или подвиды - буквы. Надеюсь, ясно? - Да... но... Юрий Вольфович, оттенки - это как? - То есть, не просто эмоциональная энергия, а - конкретная эмоция: счастье, влюбленность, страдание и т.д. Операторы напряженно работают в городе уже второй месяц. Ведь если есть спрос, мы обязаны на нем зарабатывать. Судите сами: человеку, который имеет все, ни в чем не нуждается, достаточно стар и пресыщен жизнью,-а это и есть наши клиенты вдруг захотелось ощутить состояние влюбленности. Или - при том, что клиент циник и прожженный прагмат, способный продать и мать родную, и собственного ребенка, ему вдруг захотелось "остренького" - вспомнить, как он когдато, будучи двадцатилетним, страдал, потеряв близкого человека. Но страдать-то он давно разучился. Хочется? Плати - и мы сделаем. - Странно - кому хочется страдать? - вроде бы сам у себя спросил мужчина лет сорока с пшеничными усами. Лицо Юрия Вольфовича стало жестким. - Не заставляйте меня думать, сударь, что вы плохо знаете клиентуру,- в его голосе появились металлические нотки. - Вы для фирмы, но не она для вас. Это во-первых. А во-вторых, советую всегда помнить: вы подписали контракт, из коего следует, что "666" - не контора, из которой можно уйти, когда заблагорассудится. Здесь работают до смерти: не забыли этот пункт? И если кто-то нарушает правила, разглашает тайну или даже упускает шанс обогатить фирму, он сам обрекает себя. Наши приборы не разбирают, донор вы или сотрудник фирмы. Он произнес все это, так и не повернув головы в сторону испуганного подчиненного, и продолжил: - Сегодня, по случаю юбилея, мы угощались коктейлем аур - теми самыми частицами, которые невозможно увидеть... "Но я-то их видел, эти шарики с искорками!" - пронеслось у меня в голове. - ... И вы сами почувствовали, что деньги с клиентов мы берем не зря. Что касается новых товаров - кратковременных страданий, жалости, стыда и прочих острых чувств, то именно на них мы уже и получили заказ. Чтобы срочно и качественно выполнить его, пришлось провоцировать увеличение этих подвидов энергии в ауре. Опыт удался. Была найдена любящая пара. Муж погиб в "случайной" автокатастрофе, что, естественно, до предела увеличило в ауре его вдовы концентрацию энергии страдания. Ее-то мы и перевели на наши конденсаторы. И вот тут я вынужден сделать замечание. Поскольку ее аура оказалась очень сочной и по другим параметрам, оператор, желая побольше заработать, включил все три прибора. Не надо увлекаться: лучше брать у пяти человек по одному-два вида, чем полностью "раздеть" одного донора. В Москве, конечно, народу хватит, но все же целесообразнее обходиться без трупов - ведь со временем с перспективного донора, оставленного "на вырост", можно снять несколько "урожаев". "...Да ведь он же о Болерах говорил!" - дошло до меня, и я, не помня себя от злости, ударил мокрым от дождя кулаком в стекло. Но от удара почему-то не стекло разбилось, а все окно вывалилось. Неведомая сила оторвала меня от земли и головой вперед втащила в комнату: так космонавты в невесомости плавают внутри корабля. Сидящие за столом повернулись к окну, и вдруг я с ужасом увидел, как мгновенно меняются их лица. Тело продолжало двигаться по воздуху, и вопль застрял в горле. Чем ближе я подлетал к столу, тем озлобленней становились лица сидящих. Да это уже были и не лица: глаза Татьяны Львовны выпучились, верхняя губа оттопырилась и из-под нее выглянули два острых тонких клыка; нос Юрия Вольфовича неимоверно вытянулся крючком и стало слышно, как заскрежетали его ужасающие желтые зубы; усач тянул ко мне руки, на которых с каждой секундой все увеличивались огромные, длинные, похожие на сабли, когти; лысый толстяк хрюкнул и на месте его носа образовался поросячий пятачок, кисти рук превратились в копыта, а маленькие заплывшие глазки выражали только одно: "сожрать, сожрать, сожрать..." "Оборотни! - хотел закричать я. - Вампиры! Изыди, нечистая сила! Свят, свят, свят! - но крик, как это часто бывает в снах, не прорывался сквозь какой-то комок в горле. Я понимал, что сейчас, вот сейчас они все сразу набросятся на меня, вопьются клыками в тело, станут жадно высасывать кровь, сдирать ауру и чавкать, чавкать, упиваясь беззащитностью жертвы. И, оказывается, не вокруг стола, а вокруг свежей могилы сидели они. Затем вскочили, завращались, закружились, видоизменяясь с каждой минутой все больше и становясь все страшнее; словно шабаш начался; волосы их всклочились, а у лысого появилось омерзительное фиолетовое пятно на голове; отвратительный запах гниения, сверкающие лютой злобой глаза... Даже одежда изменилась - стала грязными лохмотьями: будто не минута прошла, а десятилетия; и словно мертвецы передо мной, по недоразумению вставшие из могил и затеявшие эту нелепую пляску. Пытаясь отдалиться от них, увильнуть, я хотел броситься назад, к окну, но опереться в воздухе было не на что, шелуха белых шариков сама парила без опоры, и потому тело оставалось неподвижным, глухо зависшим между полом и потолком. "Неужели - все, конец? - мелькнуло в голове.- Такова, значит, моя смерть? И жил я только для того, чтобы меня сожрало это гнусное зверье? Какой кошмар, бред, идиотизм!" - Не-е-т!!! - заорал я изо всех сил и вдруг понял, что сам вопль, сам звук нарушил что-то в комнате; и хозяева ее на мгновение застыли, и я поднялся чуть выше к потолку, и теперь им уже труднее было дотянуться до меня. - Не-е-т!! - снова вырвалось из груди, и неведомая сила подняла меня еще на полметра. То ли это происходило от нежелания умирать так по-скотски, толи-от того, что где-то в подкорке, в подсознании засела мысль: все, что передо мною,- фантасмагория, это не опасно, как не опасен маскарад. - Да-да! Да! Да-да! Да! - завыли, зашипели, захрюкали они, заклацали зубами, прыгая и стараясь зацепить меня длиннющими, со следами засохшей крови, когтями. - Да! Да-да! Да! - Стало ясно, что они хотят убедить и меня, и, прежде всего, - себя самих в том, что все это - явь, реалия, и для этого им нужен я, нужна победа надо мной, нужна хоть капля моей крови, нужно мое падение. Желая достать меня, Юрий Вольфович вдруг резко протянул ко мне левую беспалую руку, и я увидел, что она удлиняется: становится тоньше и длинней, превращаясь в извивающееся щупальце, которое сейчас схватит меня, и тогда конец. С ужасом, забыв обо всем на свете, смотрел я на катастрофически приближающиеся присоски. И когда Юрий Вольфович впился в мой локоть, я, придя в себя, истошно закричал: "Нет!" и, подлетев к потолку, ударился о него головой. - Да что с тобой?! - тряс меня за локоть Макаров.- Уснул стоя, что ли? И не надо головой биться, это вредно для нее. Следующая станция - наша, Тверская. Слава Богу, в вагоне было лишь несколько человек. Ну и глупо же, вероятно, я выглядел со стороны! Эдвард появился в сквере вместе с нами - его долговязая фигура угадывалась издали. Без особой встревоженности, но с интересом он спросил, что же случилось, обращаясь, естественно, ко мне, но пришлось тут же переадресовать его к доктору, поскольку я и себе-то толком не мог на это ответить. Отнесшийся поначалу с недоверием к пространным расспросам о снах, Эдвард гораздо быстрее, чем я, ухватил какую-то суть в рассуждениях Макарова, и вскоре Леонид Иванович знал от немногословного собеседника достаточно много. Впрочем, не меньше узнал и я, едва не воскликнув, что негоже воровать и пересказывать чужие сны. Информация, сообщенная Эдвардом, во многом совпадала с тем, что слышал Макаров и от меня. Но важно было, что совпадала именно принципиально. То есть, повторялись шесть человек, суть доклада Юрия Вольфовича, превращение в вампиров и т.д. Вероятно, какой-то из аппаратов начал работать наоборот - так иногда бывает, пардон, даже с элементарной канализационной раковиной; почему же не случиться такому и с аппаратом, где фазы могут сдвинуться, поменяться, или еще что-нибудь может произойти. Макаров, потрясенный услышанным от нас с Эдвардом, запретив еще кому бы то ни было говорить о снах и потребовав осторожности, умчался в ассоциацию: что-то там, видимо, замышлялось крупномасштабное... "Господи, Боже всесильный, прости мне грехи мои, если я того достоин, наставь на путь истинный, дай просветления голове моей, не покидай меня, избави от лукавого, не дай впасть в отчаяние, охрани от одиночества и сиротства, пребудь в душе моей во веки веков!" - мысленно твердил я уже неделю, не находя себе места. Чувство неприкаянности, ненужности, невостребованности миром не только не покидало, но и нагнеталось, стучалось с каждым часом. Выпитая водка оставляла мозг трезвым, желанное забытье не приходило. Блуждания по ночным, вымершим улицам приводили к новым, совсем уж греховным и тоскливым мыслям. Получалось, что я испытываю судьбу, и в то время, как после полуночи люди укрываются в своих эфемерных комнатушках-крепостях, я наоборот - выхожу в ночную жизнь, непредсказуемую, дикую, лунную, пьяную, случайную, диктующую свои законы и правила поведения, мне неведомые. Острые ощущения? Да какие же они острые, если даже элементарный страх не берет за душу, а напротив - что-то тянет к зловещим редким группкам людей, спаянных общим умыслом, будь то выпивка, наркота или грабеж,- тянет только для того, чтобы не быть одному, чтобы хоть на минутку избавиться от мучительной пустоты, которая оказалась тяжелее тяжести. Вдруг все, с чем рядом я существовал целую жизнь, резко отдалилось от меня, обособилось, приняло роль особых знаков, символов, заговорило. Словно меня, как ноту, вырвали из общей гармонии, и теперь я мучительно пытаюсь вспомнить свое место в ней, найти его, занять; а мелодия-то звучит дальше, и нельзя вернуться в прежнюю. В шуме листвы угадывались сожаление и тревога; грозовые раскаты звучали предупреждением; ливни смывали мои слабые следы на этой земле... Почему раньше все это оставалось незамеченным, было напрочь лишено трагизма, воспринималось естественно, без надрыва, без труда? Может, дурацкий вампирский прибор снова заработал наоборот, на отдачу, и посылает мне чужие сомнения? Но нет же, нет, чужие не могут быть такими - моими во всем... Сплин, выжавший меня за минувшую неделю так, что сухая луковая кожура, по сравнению со мной, казалась цветущей розой, закончился внезапно. И здесь знак судьбы тоже угадывался во всем. В том, что утром я проснулся в спокойной уверенности, что уже началась новая жизнь, и мое дело - лишь войти в нее без сомнений и опасений. В том, что женщину звали Люба Любовь, а ее сына - Максимом. Мы сошлись с ней легко и спокойно, - не как два одиночества, а как две необходимости. Через три месяца я уже и представить не мог, как мы жили порознь. Зато точно понял, какая сила держала меня на земле - сила ожидания именно этой встречи. И совершенно ясно, отчетливо осознал закономерность того недавнего сплина, той непередаваемой депрессии, тоски, одиночества: все это необходимо было для того, чтобы очиститься от прошлого; для того чтобы на контрасте оценить всю прелесть, все блаженство дарованного общения, которое так долго я боялся назвать истинным его именем - Любовью. Наслаждаясь обретенной гармонией, я даже позабыл о кошмарном сне; какой-то фантасмагории с вампирами, уворованными аурами. Теперь сил у меня было столько, что и табуретка ремонтировалась сама собою, и все обретало смысл и место: любая вещь и любой жест. О недавнем прошлом напомнила случайная встреча с Макаровым. Однако нет в мире ничего случайного, все для чегото. Он поинтересовался: не повторялось ли что-нибудь подобное в квартире Болеров. Я весело ответил, что квартира уже так обжита мною, что от Леры и Бори в ней осталась только благодарная память: вдруг, со спокойной уверенностью и невероятным подъемом я в течение дня поменял обои; затем переставил мебель, приволок из родительского дома картины, посадил в горшки цветы и заставил ими все подоконники. Не знаю, что на меня нашло, но мысль, что так надо сделать, оказалась непреодолимой, она не допускала никакого анализа, требуя лишь слепого подчинения и реализации. - А как ваша борьба? - скорее из вежливости, в свою очередь, поинтересовался я. - Извели вампиров? Макаров мгновенно посуровел и нахмурился: - Мы сейчас отслеживаем больных, угасающих беспричинно и быстро. Но, во-первых, нас мало, а больниц в Москве - сам знаешь; тем более, что далеко не каждый считает такое недомогание серьезным недугом, и обратившиеся к врачам - это ничтожный процент от реального числа пострадавших. Во-вторых, мы ничего не смогли доказать. - В смысле? - уточнил я. - В том смысле, что действительно существует предприятие с ограниченной ответственностью "666", действительно там работают известные тебе Татьяна Львовна, Юрий Вольфович и прочие. Официально занимаются модной нынче спекуляцией: посредничают, покупают и перепродают. А что касается нашей темы - сплошной мрак. Но я же, Ваня, врач, экстрасенс, и я уверен, что все именно так обстоит, как мы с тобой говорили. Понимаешь - уверен! Не на словах - мне об этом мои руки, глаза, голова, каждая моя клетка кричит: я ведь, Вань, заходил в их желтенький приватизированный особнячок - между прочим, бывший архитектурный памятник, охраняемый государством. - Что, действительно - желтый? - удивился я. - И стоит, где начинается лесопарк? - Представь себе - все именно так, как ты видел во сне, и даже стол в комнате для заседаний - круглый, а стульев - шесть. - Фантастика! - выдохнул я. - Крыша едет от такого... - У меня тоже скоро поедет. Кое-кто на нас уже смотрит как на "шизиков". Мы - об угрозе, опасности, наконец, о вреде для здоровья и жизни населения, а нам, естественно, -доказательства на стол; мол, эти ваши биополя - не документ, их к делу не подошьешь и в суд не передашь. Нет подходящей статьи, а что не запрещено - то разрешено. Может, на лапу законникам положили?.. Ну что нам делать? - развел он руками, словно я мог ответить ему.- Ведь ужас даже не в юридическом смысле: что воруют чужое, необходимейшее, на что не имеют права - это все равно, что предприимчиво вырезать у человека глаза, легкие, сердце, печень: мол, что с тобой станется - твои проблемы, а для нас это - самый обычный бизнес. Раньше-то они хоть детей не трогали - наверное, не насобачились, или сбыта не было, не знаю. А теперь пошли детишки - то обмороки, то бездиагнозное угасание, то полный упадок сил... И я ничего не могу сделать - мне никто не поверит, что такое возможно: воровать ауру. Потому что и в самою ауру эти тупицы не верят. Я ее телом чувствую, Михалыч - глазами видит; приборы фиксируют,усиленно жестикулировал Макаров, - а они, видишь ли, не верят, для них это - мистика, сказка про белого бычка! А дети - умирают. Я же видел их глаза они меня в могилу сведут! Не глаза, а тоннели в смерть: "Дяденька, что со мной, я так любила играть в "Барби", а теперь почему-то не люблю". А глаза родителей: "Доктор, вы же врач - ну сделайте же что-нибудь!" Все-таки люди, наверное, угасают не от болезней, не от возраста, а от одиночества и от того, что из их жизни уходит любовь. Да, я очень люблю маму, сестру, друзей; но любовь к Любе и Максу - это другое; не лучше или хуже, не больше или меньше, а просто - другое, без чего я оставался в жизни не полным. Наверное, именно поэтому мы носимся по городу, вытаращив глаза, когда нашим близким плохо,- мы способны все найти, всех поставить на уши, горы свернуть, но - помочь. Наверное, именно поэтому их насморки и зубные боли нас волнуют и тревожат куда больше, чем тайфуны на Тихоокеанском побережье или засухи в неведомых краях. Мне нравилось возиться с Максимом, делать вместе уроки, разбирать будильник, чинить выключатель; нравилось беречь наши маленькие - только мои с ним- тайны: о героической драке во дворе, о вредной соседке по парте, о собираемых к маминому дню рождения деньгах - целом капитале, о живущем в подвале уникальном коте Филиппе, которого мы подкармливали, возвращаясь из школы, и даже гладили, что Люба никогда бы не позволила делать. Он был болезненным ребенком, но его худоба меня пугала: я иногда просто боялся что-нибудь ему повредить при бурной игре. "Да это нормально, перерастет", - успокаивала Люба. Но мне, до этого не имевшего столь близких, постоянных контактов с детьми, трудно было такое понять, и сердце наполнялось одновременно умилением и тревогой, когда я смотрел на выпирающие ключицы, крылышки лопаток, торчащие ребра, тонкие, будто лишь из костей и кожи состоящие, руки и ноги. В один из утренних забегов трусцой мы с Максом даже водные процедуры приняли на улице: не рассчитав время, попали под дождь - то-то было смеху и восторгов; да и что толку огорчаться, если одежда все равно уже прилипла к телу, волосы мокрые, а в кроссовках хлюпает вода. Впрочем, радость и воспоминания длились недолго: к вечеру стало ясно, что он простудился. Утром Люба не отпустила его в школу, сказав, что после обеда вернется домой и, если состояние сына не улучшится, придется вызывать участкового врача. На работе до меня вдруг дошло: Макаров! Надо позвонить ему, пусть приедет; конечно, он не педиатр, но может ведь что-то посоветовать; к тому же - экстрасенс. Стоило промелькнуть в голове этому слову, и - словно обожгло: а что, если с Максом плохо как раз по той причине, о которой говорил Макаров, из-за этих треклятых генераторов-дегенераторов? Поистине, не имей сто рублей, а имей сто друзей. Леонид Иванович приехал сразу же, бросив все дела и отложив консультацию. По его мнению, к сожалению, произошло именно то, чего он так опасался: энергетическое поле значительно повреждено, значительная часть жизненной энергии потеряна, аура предельно жухлая, аморфная. Впервые я видел Макарова за работой: пытаясь восстановить целостность и насыщенность биополя, он так сосредотачивался, что напоминал туго натянутую, слегка подрагивающую струну, - звука не слышно, однако он, безусловно, есть; ведь струна дрожит, волны создаются. - Я понял, - вдруг сказал доктор совершенно не своим, какимто пустым, деревянным голосом; сказал, не меняя позы. Затем обессиленно бросил ладони на колени - именно бросил, будто они существовали отдельно. - Понял... - не замечая никого и ни на что не реагируя, загробным, потусторонним голосом повторил он. Его ладони оторвались от колен, как два крыла, каждое из которых существует отдельно, но они стремятся обрести симметрию, приблизиться, присоединиться справа и слева к невидимому воздушному телу птицы. Нет, не соединились, какая-то сила снова отбросила их друг от друга - отпрянули, будто побоялись обжечься, сгореть. Меня насторожило отрешенное, полугипнотическое состояние Макарова. Не знаю, может быть, так и надо, им, экстрасенсам, виднее, но почему же он остановился, бросил Макса, почему ничего больше не делает; может, лучше дать мальчику таблеток, пока доползет этот врач из районной поликлиники? Почему он молчит, ведь доктор же! - Леня, - тронул я его за плечо, - Лень! Он медленно, как робот, повернул голову на мой голос, и я увидел полностью отсутствующие, подернутые пеленой глаза. Когда-то я видел подобное у наркоманов, "переместившихся" в иной, миражный мир. - Леня! - тряхнул я его сильнее, уже точно понимая, что так быть не должно. Не знаю, как, но - не так; что-то случилось. Макаров пришел в себя быстро, секунд через сорок. Извинившись, сказал, что с ним такое впервые в жизни - наверное, это озарение, если не сошествие с ума. Увидев, видимо, ужас на наших лицах - не хватало еще рядом с больным ребенком сумасшедшего колдуна! - он тут же стал успокаивать, заодно пытаясь пояснить случившееся. - Сейчас, - он посмотрел на часы, - четыре часа дня; наши пошли наблюдать за этой чертовой "666". Я всех их только что видел - на подходе к желтому дому... Но дело не в этом... Хотя и в том тоже... Понимаете, я понял: эти скоты, наверное, ставят свои приемники на автомат. Все мои заплаты на поле Максима разрывались; это не биологический вампир, а механический, искусственный. Наверное, когда конденсаторы уже насыщены, он превращает воруемую энергию в какой-то другой ее вид и, чтобы не потерять, начинает гонять ее по кругу; потому мы подсознательно - или во сне, как ты, или в отключке, как я, видим часть пути этой энергии... - Да нам-то что делать? - одновременно испуганно, раздраженно и беспомощно воскликнула Люба. - ...И я, кажется, понял, - продолжал размышлять вслух Макаров, не обращая внимания на ее вопрос, - я понял... что надо... центр квадрата... четыре угла... эмоциональное совпадение... направленный поток... Нужен четвертый. Срочно еще один человек, желательно близкий, который сочувствует вам, знает, что такое потерять близкого человека, и поэтому умеет ненавидеть, где Эдвард? Максу не было ни хуже, ни лучше. Он лежал, безразличный ко всему, с безвольно протянутой вдоль худенького тельца ручонкой, и я, глядя на него, не мог сдержать слез; время от времени я смахивал их украдкой, но скрывать было не от кого - Люба, застыв, сама сквозь пелену слез смотрела на сына, не спуская с него взгляда. Пока Эдвард ехал к нам, мне в голову пришла мысль, заставившая подпрыгнуть на месте,- так всегда бывает, когда понимаешь, что выход найден. Я предложил немедленно ехать в лесопарк и разворотить там все к чертовой бабушке под корень- вместе с приборами, сотрудниками и самим домом. Видимо, чувства действительно слепы и глухи. Макаров быстро отрезвил меня, сказав, что приборы могут стоять где угодно, и как раз менее всего - именно в особняке; а единственное, чего мы добьемся, - это оставим Макса без помощи и угодим в тюрьму за погром. Стоило Эдварду войти в квартиру, какдоктор мгновенно преобразился. Не знаю, что он говорил моему приятелю, увлекши того на кухню, но через пять минут, когда они вернулись в комнату, я увидел другого Эдварда - с блестящими глазами, бегающими желваками и сжатыми кулаками. Леонид Иванович, тщательно вымеряя расстояния, поставил нас каким-то определенным образом, по ходу дела поясняя, что сейчас мы представляем собою своего рода коллективный лазер особого вида, что наши биополя взаимодействуют, накапливая внутри квадрата какую-то энергию. Честно признаться, мне было не до терминов, я готов был висеть хоть на люстре, лишь бы Макс выздоровел. Затем Макаров попросил запомнить, по какому знаку мы должны плавно перестроиться в треугольник, внутри которого окажутся Макс и сам он. И, лишь убедившись в том, что все поняли последовательность и смысл действий, Леонид Иванович, отметив, что времени прошло уже много, сейчас семнадцать часов, и Макс без помощи и защиты больше не продержится, заговорил о коварстве и низости вампиров, о том, сколько несчастий они могут принести, если им не противостоять; об обескровленных детях с ранками на шее от вампирских острых клыков; о разлученных навеки возлюбленных; о материнском горе... Чем дольше он говорил, тем сильнее закипала во мне ненависть к Татьяне Львовне, к увиденной когда-то красной машине, к желтому особняку из сна, ко всему этому омерзительному сброду за круглым столом. Судя по лицам Любы и Эдварда, с ними происходило нечто подобное. Вскоре я уже не различал ни лиц, ни мебели - в сознании звучал лишь голос Макарова , и мне казалось, что я его не слышу, а вижу: этот все утончающийся золотой луч, состоящий из миллиардов микроскопических круглых вертких золотинок; луч этот не стоял на месте; удивительно, но я видел не только его все убыстряющееся движение по квадрату, от скорости превращающееся в движение по кругу, но видел и движение золотинок внутри фантастически быстро скользящей прочной, уверенной нити. Наверное, это длилось долго, и мы в каком-то гипнотическом состоянии уже перестроились, потому что появились очертания треугольника, пространство внутри него стало заполняться ровным желтым светом, который с каждой секундой становился все более вязким и тяжелым; потом он стал обретать какую-то упругость, пульсировать, пытаясь выйти за пределы границ; цвет на всех трех углах потяжелел... - ... И воткнутых шпаг, и осинового кола боитесь вы меньше, чем этого света, этой любви, которой у вас нет, и этой ненависти, которая больше вас самих,- где-то вдали и одновременно во мне и вокруг меня звучал заклинающий, шаманствующий, убеждающий, требующий голос Макарова,- так тьма боится света и гибнет в нем; так нечисть коченеет при виде чистоты и святости; так - есть! Есть и будет, и ваша сила - ничто перед волей света, ненавистные упыри! Стрела света, копье света, меч света пронзят ваши темные сердца вернее кола осинового, и не будет нигде вам спасения - ни в земле, ни в железе, ни в камне, ни в воде, ни в дереве, ни в воздухе! Упругость желтого вещества, вероятно, достигла предела; оно стало быстрее и быстрее вращаться вокруг центра, затем вокруг трех осей одновременно, превращаясь в ослепительный шар, из которого вдруг резко вылетели, направляясь во все стороны, тончайшие бесконечные иглы-лучи. Запахло озоном - как после грозы. Я стал ощущать себя - усталость и опустошенность, словно золотые иглы проткнули меня, как воздушный шарик; даже глаза открыть не было сил... - Мама, папа! Вы во что играете с дядями? - вдруг раздался звонкий голосок Макса, Какая усталость?! Какая опустошенность?!! И глаза распахнулись сами навстречу; и губы открылись - для вопля восторга; и руки вздрогнули - для объятий. - В молчанку, - первым выдохнул Макаров и по привычке все хронометрировать, посмотрел на часы,- семнадцать тридцать пять... О том, что случилось в то же время, в семнадцать тридцать, я узнал через два дня от Михалыча. Притаившись в лесу, они уже приготовились наблюдать за дорогой, ведущей к дому (столь велико было желание обнаружить хоть какой-нибудь компромат на "666", без которого заниматься фирмой власти не хотели), как внимание их привлекла припаркованная у ворот красная машина с матовыми стеклами. Сначала из нее повалили клубы странного белого дыма, потом - струи непонятного желтого света; и, наконец, автомобиль, вздыбившись, совершенно беззвучно взорвался; причем колеса и мотор остались почти целыми, а кузов исчез едва ли не бесследно. Не успели наблюдатели опомниться, как то же самое произошло с домом: спустя три-четыре минуты на его месте грудились остатки стен, а вокруг чернела земля - то, что было похожим на дым, растворилось без следа и запаха; это похоже было на желтый огонь-выжгло весь дом и даже траву вокруг, не оставляя ни дыма, ни пепла, ни тлеющих головешек, словно температура исчислялась тысячами градусов. Два человека, которые до этого вышли из дома и направились в сторону города, вдруг застыли, как статуи, закованные в мгновенно выткавшиеся из воздуха прозрачные искрящиеся яйца высотою в человеческий рост; в течение нескольких секунд фигуры стали на глазах усыхать, превращаться в мумии, которые, как солому, пожирал невиданный черный огонь, вспыхивавший внутри сфер и моментально исчезавший... Наложение рассказа наблюдателей и доктора Макарова однозначно подтвердило причинно-следственную связь этих событий. В академии создали специальный сектор, возглавляемый Макаровым; не знаю, чем он теперь занимается - о его работе мы предпочитаем не говорить. Правда, потом еще с месяц в газетах встречались сообщения о странных случаях самовозгорания машин, исчезнувших людях и двух полуподвалах, в которых будто кто-то огненным языком все вылизал, оплавив даже стальные двери, хотя остальные части домов при этом нисколько не пострадали. Пожарные разводили руками; приверженцы НЛО записывали такие странные события в свой актив; а одна телеведущая даже высказала предположение об испытании нового оружия и призвала общественность разобраться. А сколько подобных случаев остались не только непонятными, но даже и не зарегистрированными в тот день и в дни последующие - одному Богу известно.

18:13 

Панкеев И.А. Все одиннадцать жизней

inchangeable lazy bones
Никто никого и никогда не будет любить так, как мы с тобой любили друг друга.

Ты улыбаешься благодарно и снисходительно: мол, спасибо, но почему же - никто,
почему - никого, и уж совсем не понятно, почему - никогда?

Ну да, конечно, будут любить и сильнее, и крепче, и нежней, и безоглядней, и
свободнее, но все же ТАК - никто и никогда. Потому что мы с Тобой не повторимся
больше на этом свете.

Тебе разве не приходило в голову, что мир еще держался на своей оси, пока мы
любили друг друга, пока я целовал Твои земляничные губы, гладил Твои
удивительные руки, прижимался к Твоей гибкой загорелой спине, ласкал твою
длинную красивую шею? А потом он сошел с ума, стал на глазах разваливаться,
самопоедаться, начались эти дикие войны, перевороты, свержения, самоубийства,
голод... И все только потому, что с уходом из него нашей любви нарушилась
всеобщая гармония, и другие силы - равнодушные и циничные - завладели осью
мира. Тебе правда не приходило это в голову? Но это же так просто, любовь моя.

Что теперь? Теперь мы ничего не изменим, даже если и вернемся. Ну как - почему?
Потому, что никто никого и никогда не будет любить так, как мы любили друг
друга. Это - не повторяется. Это бывает раз в тысячелетие. Наша звезда горела
достаточно ярко и долго, чтобы можно было успеть нанести ее на все карты
планеты и сверяться по ней во дни смуты, пока не вспыхнет новая.

Ты видишь, как они быстро разъединяются без нашей любви: народы, племена,
семьи? Как быстро они разрушают все, что создавалось веками: до них, не ими, но
- для них же! Безумцы, мне жаль их, но разве мы с Тобой виноваты в том, что они
остались без любви - самой сильной силы из всех известных вселенной сил?

Они все уже стали одинокими, но желание все время что-то делить не покидает их.
Знаешь, что скоро будет на бывшей счастливой планете? Разведение людей на
дневных и ночных: уже готовятся указы.

Да, свет очей моих, этим людям долго не суждено будет увидеться и осчастливить
друг друга своими лицами, взглядами, голосами. Если они не восстанут против
постыдного рабства. Но, увы, они долго еще не восстанут, ибо только одна сила в
состоянии поднять их, вдохновить, открыть им глаза - сила любви.

Нет, душа моя, это не будет длиться вечно, не огорчайся. Вскоре появятся люди
рассветные и закатные, которые станут, как иголка с ниткой, соединять людей
дневных и ночных. Шар возродится - ты же знаешь, что нет фигуры, идеальнее
шара; я помню его части во всем, но более всего - в Тебе: в Твоих плечах,
бедрах, в Твоей груди... Я так сейчас люблю Тебя, что мне хочется стать Тобою,
быть в Тебе, а не рядом. Сколько мы вместе? Да, тысячу лет - все одиннадцать
жизней: такое везение.

Помнишь, мы были рыбами, когда Конфуций, наблюдая за нашей игрой, изрек: "Рыбы
в пруду веселятся", на что его собеседник возразил: "Откуда ты знаешь, ведь ты
же не рыба?" А мы действительно веселились: даже розовые лотосы хохотали тогда
и, говорят, красный пион на берегу от смеха потерял шесть лепестков.

Нет, журавлями мы стали потом. О, какие у Тебя были длинные ноги - половину той
жизни я любовался только ими! Японский художник так и нарисовал нас -
влюбленными. Он был гений, он умел вдохновляться любовью.

Штраус? Да, мы тогда были деревьями. В Венском лесу. Ничего удивительного, что
он сочинил эту милую музыку, глядя на нас - я и сам все сто лет пел, вдыхая
запах Твоих листьев,и вытягивался, как голая мачта, от каждого Твоего
прикосновения.

Действительно, все одиннадцать жизней наша с Тобой, мой друг, любовь кого-то
вдохновляла: и поэтов, и композиторов, и художников, и скульпторов, и ученых...
Они все потом остались в веках.

Как хорошо, что людьми мы были в самой последней нашей жизни, и совпали -
помнишь? - с тем талантливым юношей, который, глядя на нас, написал свой
прекрасный роман. Да, я знаю, он погиб - уже после нас; может, у него не
хватило сил жить именно потому, что ушли мы?

Теперь мы с Тобой - воздух и свет. Пройдет время, и они - те, обезумевшие от
нелюбви люди - станут другими, потому что будут дышать нами. Им просто нечем
больше дышать - только нами: Тобою, звезда моя, и мной. С годами каждая их
клетка, каждая молекула пропитается и наполнится нами, и тогда они снова не
смогут жить без любви: ведь нельзя же не дышать. Круг наших жизней замкнется,
ибо в этом, наверное, и было наше с Тобой предназначенье, похожее на великий
дар Судьбы. И тогда вечный Космос снова примет нас в себя, и по лучам звезд мы
будем лететь от светила к светилу, вдыхая сиянье пылающих солнц и зажигая
неугасимой любовью затухшие. И люди назовут это в своих сказках дыханьем
вселенной.

Не огорчайся, жизнь моя, взирая сейчас на тоскливую серую Землю - ее болезнь
временна, она обязательно пройдет. Да, конечно, я в этом уверен, потому что
наша с Тобой любовь вечна, и мы еще увидим, как планета снова станет зеленой,
розовой и голубой. Помнишь, Оскар Уайльд когда-то написал стихи,
заканчивающиеся строками: "Подумай, сколько сменится светил, чтоб сделать
голубым один цветок?" Мы с Тобой - первое такое светило.

Ты устала, свет души моей, - отдохни, и не думай ни о чем грустном, я буду
вокруг Тебя, я буду Тобою, пока ты спишь. Пусть они дышат: глубоко-глубоко. Мы
с Тобой не покинем их, мы будем их самой красивой сказкой. Они уже начинают ее
придумывать, я слышал...

Как восхитительно Ты спишь! Я расскажу Тебе эту сказку завтра, Любовь моя. Спи.
И пусть мы приснимся всем, чтобы хотя бы один Он сказал утром хотя бы одной Ей:
"Никто никого и никогда не будет любить так, как мы с Тобой любим друг
друга"...

18:04 

Панкеев И.А. Город самоубийц

inchangeable lazy bones
Когда лет десять назад я начинал заниматься проблемой самоубийств - собрал
информацию, размышлял над статистикой и над причинами явления - окружающие
относились к моему увлечению с некоторой настороженностью и даже испугом. Затем
привыкли, и теперь, признав во мне специалиста, время от времени приглашают
выступать перед аудиторией, консультируются.

Да, Альбер Камю был совершенно прав, утверждая в своем "Мифе о Сизифе", что
"есть одна-единственная действительно серьезная философская проблема:
самоубийство. Решить, стоит ли жизнь труда жить или не стоит, значит, ответить
на основной вопрос философии".

Конечно, и сам я не отвечал на этот вопрос, но, как честный исследователь,
пытался понять, почему он возникает у одних, доводя до трагической развязки, и
не приходит в голову другим; а если и приходит, то тут же ими по здравому
размышлению отменяется.

И почему уровень суицида в одних странах низкий (в Великобритании - десять
человек в год на сто тысяч жителей), а в других очень высокий (в Южной Корее -
сорок девять человек на те же сто тысяч населения).

Условия жизни разные?

Но тогда почему даже на территории одной страны есть места, где уровень
самоубийств - самый высокий в мире (как на Крайнем Севере: до девяносто
человек, что не вписывается ни в какие рамки) и места, где он радующе низок
(Армения - 2,4; Азербайджан - 4,1)?

И почему даже благополучные в этом отношении США при десяти-двенадцати
самоубийцах на все те же сто тысяч ежегодно теряют более двадцати тысяч
населения?

Мне понятны были причины, толкающие на этот шаг, как подростков и престарелых
(в этих группах суицид очень распространен), так и врачей-психиатров, самых
"суицидных" среди всех врачей.

Иногда, глядя на свои таблицы, я приходил в ужас, осознавая, что статистика
фиксирует только совершенные акты, в то время как на одного самоубийцу
приходится семеро пытавшихся свести счеты с жизнью (тут уж рука не поднимается
написать : "неудачно") и двенадцать думающих об этом.

Но вот не так давно студентка, в общем признавая важность темы, спросила, а что
толку в этих исследованиях, и нравственны ли они: ведь жить или не жить -
личный выбор каждого.

Это ее "личный выбор" меня так взбесило, что я едва не взорвался и не стал
говорить об оскорбленных, униженных подростках с еще не устоявшейся психикой, о
покинутых одиноких стариках, обреченных на голод, о социальных
несправедливостях, "борьбе за существование", в которой, увы, немало
проигравших; не поминая уж о прочих кризисах - творческих, интимных, даже
экономических: вешаются и от нищеты.

Но, помнится, сдержался, и порекомендовал пышущей радостью жизни юной
оппонентке задуматься лишь над двумя цифрами: в течение одного и тогр же года,
восемьдесят девятого, в Перми на 266 убийств, о которых писали газеты в статьях
о разгуле преступности, приходилось 362 самоубийства, о которых естественно,
общественность и не знала. Но ведь - на 96 человек больше сами на себя наложили
руки! Не считая "неучтенных", вписанных в графу "несчастный случай" - попали
под автомобиль или утонули в реке (а вдруг - бросились, или - утопились?).

Так что вряд ли - "личный" (мало ли кто довел, включая и само государство).

И уж точно - не "выбор" (какой же тут выбор, если жить не осталось сил,
несмотря даже на инстинкт самосохранения?!).

Так ответил я ей, завершая лекцию, и долго потом успокаивался, нервно
раскуривая трубку на скамейке университетского скверика.

Но, видимо, девица была исчадием ада, или подружкой Люцифера, или посланцем
других смутных сил. Заронив зерно очередного сомнения, она исчезла, выйдя замуж
за араба и предоставив мне наблюдать, как из этого зернышка стал пробиваться
росток, на глазах превращаясь в разветвленный колючий куст, царапающий меня
изнутри.

Дело заключалось даже не в "личном выборе" - на сей счет я был тверд. Да, есть
условные аксиомы: наследственность, психические расстройства, хотя и здесь
"выбор" не личный, он предопределен. Я был убежден, что покушения на
самоубийства - следствие состояния общества. Здоровому, счастливому,
защищенному человеку незачем расставаться с хорошей жизнью, если она хороша.

Девица та, дай ей, конечно, Бог благополучия, циничным своим словосочетанием
сдвинула какой-то камешек во внутренней моей пирамиде, и через образовавшееся
отверстие я стал видеть не цифры - сколько-то там человек на сто тысяч
населения и сколько процентов, а - самих самоубийц.

Сначала я даже не понял, что произошло. Помню - как это было. Добыл очередную
годовую сводку по Австралии - одиннадцать человек. Чтобы понять, сколько же
всего тысяч жителей лишился остров, пошел в библиотеку - узнавать общую
численность австралийцев. Пока шел - всего-то два лестничных пролета и длинный
коридор - в сознании почему-то появлялись и гасли фотографии, похожие на
застывшие кадры кинохроники. "Странность какая!" - подумал я, зная, насколько
трудно придумать чужое лицо; а в том, что я никогда не встречался с
проплывающими перед внутренним взором людьми, сомнения не было: милая, добрая
старушка с глубокими морщинами; истеричный парень лет двадцати; прелестная
белокурая бестия, за которой бегает, наверное, десяток поклонников: сколько ей
- семнадцать, девятнадцать?

В течение дня несколько раз то одно, то другое лицо из непонятного этого
пасьянса всплывало в голове (уж точно, что не в памяти - я их не помнил, хотя к
вечеру и сам стал в этом сомневаться), и только ночью до меня дошло: их было
одиннадцать!

Стоило осознать это, как, будто из рога ненужного мне изобилия, стали
появляться новые и новые лица. Ни снотворное, ни водка не помогли. К утру,
измученный, я понял, что увидел всех, кто покончил с собою в Австралии в
течение года.

Надо ли говорить, что очередную свожу я принимал с известной тревогой. Ситуация
могла сложиться драматично: если все повторится, то хоть бросай работу. Ведь
только в одной стране бывает до восьмидесяти тысяч самоубийц в год; а среди
обязательных стран в моем исследовании - Венгрия, Дания, Финляндия, Россия,
Франция, Германия, Швеция, Норвегия, Австралия, США и Великобритания. Пусть
даже по пятнадцать-двадцать тысяч в год на каждое государство, и того с головой
хватит, чтобы или в психушку загреметь, или самому в петлю полезть.

Увы, ситуация повторилась - на сей раз с Францией, где самоубийц ровно в два
раза больше, чем в Австралии.

Я ли чем провинился перед милосердным Богом? Души ли добровольно покинувших сей
мир и похороненных за кладбищенской оградой нашли во мне понимающего, хотя и не
оправдывающего их? Или то и другое совместилось?

Какими бы не оказались причины, участь моя была плачевна. Не облегчили ее ни
посещения церкви, ни советы приятеля-психиатра. Последний, кстати, осторожней,
чем обычно, разговаривал со мной, будто с потенциальным пациентом, и именно эта
его осторожность натолкнула меня на мысль об опасном, но необходимом
эксперименте. Надо было понять, то ли со мной происходит, о чем я думаю, или
это - странные побочные явления? "Коль уж ты ученый, так и давай, доказывай или
опровергай, а не строй догадки!" - подначивал я себя.

Короче, собравшись с силами, я запросил данные за последний месяц у
коллеги-суицидолога из не очень большого областного города. Тот информировал
меня по телефону, и короткий наш разговор едва не стоил приятельских отношений.

- Ты что, сверхконкретикой занялся - по городам? - поинтересовался он.

- Нет, хочу проверить одно наблюдение.

- Если не секрет - какое?

- Извини, Коля, пока секрет, я еще сам точно не знаю, как это назвать.

- Ну, как знаешь, - голос его стал сухим. - Значит, за месяц? Слава Богу, как
никогда - всего трое. Другие данные нужны?

- Постой, постой... Парнишка, лет пятнадцати, черноволосый такой, худой;
старуха, и еще мужик, чуть за тридцать, астеник?

Наступила пауза. Не знаю, долго ли она длилась - я все еще был под впечатлением
от проплывающих передо мною лиц.

Наконец в трубке раздался обиженный голос Николая:

- А зачем спрашивал, если сам все знаешь? Или проверить решил? Так ты не
прямое, а косвенное начальство, в следующий раз можешь делать официальный
запрос. Парню - да, пятнадцать, скрипач, выбросился из окна, я был у родителей,
читал его письмо, смотрел фотографии: такому генофонд нации улучшать надо, а он
- из окна. Других не видел, но женщине семьдесят восемь, сломала шейку бедра,
невестка ухаживать отказалась и она приняла снотворное, две упаковки. С мужиком
не все ясно: повесился, и все. Так значит, ты не хочешь объяснить, зачем тебе
понадобилось проверять меня?

Как я ни старался убедить его в том, что никакая это не проверка, а всего лишь
необходимая мне информация, он не поверил. Сошлись на том, что в ближайшие дни
я приеду в командировку и все расскажу. Распрощались, против обычного, с
чувством досады, неудобства и вины.

Теперь я знал, что надо делать. Во-первых, конечно, поехать к Николаю и на
месте окончательно убедиться в том, что видел именно их. Во-вторых, пока
придется оперировать лишь относительными цифрами: все-таки десять-двадцать
человек - это не десятки тысяч. И, в-третьих, постараться выяснить сам механизм
этих лиц в моем сознании.

"С чего все началось? С данных по Австралии? Или с той девицы студентки с ее
"личным выбором"? Надо обязательно разобраться, не то сойду с ума. Пусть это
будет научным экспериментом - наблюдение над собой: с фиксацией в журнале,
выводами. Какая, к черту, фиксация? Собственного сумасшествия, что ли? Кто мне
поверит? Где доказательства, что я их вижу? А разве описания на расстоянии, по
одним лишь цифровым данным и географии - не доказательство?" - голова
раскалывалась от вопросов и предположений, и на грядущую командировку я
смотрел, как на бегство от самого себя, хотя понимал, что в областном центре
могут поджидать открытия и похлеще.

...А ночью они пришли. Все трое. Это были уже не фотографии. Происходящее
напоминало скорее цветной фильм, в котором и сам я принимал участие,
одновременно видя действие со стороны; да, именно так - я видел и себя, и их;
причем, в той "действительности" я сидел на том же самом диване, на котором и в
реальности. Старушка и мужчина сели в кресла по бокам журнального столика,
подросток разглядывал корешки книг.

- Не бойтесь нас, Александр Викторович, - мягко и даже как-то тепло произнесла
женщина. Впрочем "произнесла" - не совсем точно, потому что губы ее все так же
улыбались, и не понятно было, откуда доносятся слова. Она лишь смотрела на меня
спокойными выцветшими глазами.

- Да я уже и не боюсь, - подумал я про себя, - только странно все это...

- Ну вот и хорошо, - посмотрела она на меня, - вовсе не хотелось бы пугать или
огорчать столь доброго человека. А что до "странности", то Володя лучше сможет
объяснить...

Смугловатый подросток медленно, нехотя оторвался от книжных корешков. Стало
ясно, что говорят они глазами, а не губами. Просто смотрят, и слышишь, или
понимаешь, о чем они думают. Наверное, там нет необходимости скрывать мысли.

- Вообще-то мы приходим обычно во сне - к близким, которые думают о нас, -
послышался его неустоявшийся басок. - Но, говорят, со временем это возможно все
реже, я еще не знаю. Мы вот, - он сразу двумя руками показал на мужчину и на
старушку, - пока еще рядом со всеми вами, и потому нам пока легко приходить. А
потом будем отдаляться.

- "Мы" - это кто? - спросил я.

- Мы - часть вас, которые о нас думают, ваша энергия, мы сотканы из ваших
мыслей и чувств. Чем их меньше, тем и мы дальше. Сегодня, например, о Ксении
Никифоровне много думали сын и внучка, о Пете - его бывшая жена; а обо мне и
вообще многие, потому что - девять дней: вся семья, одноклассники и из
музыкальной школы тоже.

При этом его лицо оставалось удивительно спокойным, будто говорил он не о
собственной смерти, не о поминках, а о чем-то постороннем, третьестепенном. Так
привычно показывают дорогу, продолжая думать о чем-то своем.

- Так вы что же, все видите и знаете? - не поверил я.

- Конечно, - посмотрел на меня молчавший до сих пор Петр.

- Я вот люблю смотреть на свою квартиру - улица Малая, дом три, седьмой этаж,
налево. Там пока все так же, но Люся боится в ней жить и хочет обменяться. Все
равно вряд ли кто-нибудь будет так любить эту квартиру, как я: так открывать
дверь, так входить, любуясь стенами, картиной, занавесками, люстрой... Мы ее
семь лет ждали, а пожили меньше года.

- Зачем же тогда... - начал я, но он, поняв вопрос, тем же тоном ответил:

- У каждого своя причина. Но вы правы, мало кто - сам, от нечего делать.
Конечно, грубо никто не принуждал, меня, по крайней мере, но что от этого
меняется? Мы с Люсей очень любили друг друга, но неожиданно для себя я узнал,
что болен - СПИД. Теперь даже знаю, откуда. У меня два раза в год кровь брали
на какие-то там анализы, и на игле занесли вирус. Люсю обманным путем тоже
уговорил провериться - у нее все нормально. Издергался весь, пока ждал
результат. И сразу развелся с ней - ну, чтоб не заразить, и потом - зачем ей
муж-самоубийца? Может я бы не решился, но вы же знаете, какое у нас лечение и
какое отношение к таким больным - один позор и на меня, и на всю семью. А так
Люся еще сможет выйти замуж, она хорошая.

- А у меня - так и вовсе просто, - раздался голос Ксении Никифоровны. - Свое
отжила, зачем обузой быть? Вставать не могла, все - под себя. Я невестку не
виню, а вот сына жалко: убивается по мне, да и жена она ему, пока здоровый, а
случись что, как со мной - тоже хвостом вильнет, и поминай, как звали. Только
на внучку и надежда, она отца любит, но опять же, вырастет совсем, замуж
выйдет, своих забот по горло будет. А я легко умерла - во сне, не больно. Да
разве нас, таких, мало? Всю жизнь работали, работали, а старости себе не
выработали, будто и не люди, а лошади какие: пока польза есть, дотоль и кормят,
а силы ушли - доживай, как знаешь. Ну, я-то - ладно, а вот Володю жалко,
молоденький, глупый...

- А чего меня жалеть, Ксения Никифоровна, - поймал я на себе взгляд мальчишки,
как-то одновременно захватывавший в свое поле и старушку, и Петра. - Здесь, по
крайней мере, злых нет - все на земле отозлились. Вот вы говорите -
поторопился. А что толку ждать было, и чего ждать-то? Как отец с мамой - всю
жизнь смотреть на витрины, думать о высоком и считать копейки до зарплаты? Мама
- лучший офтальмолог в городе, к ней из-за границы лечиться приезжают, говорят
- золотые руки, европейский уровень. Ей за эти золотые руки - двести рэ в
месяц, допотопное оборудование и наши двадцать два метра на троих. Однажды даже
расплакалась: иностранец спрашивает, почему так мало платят - всего двести
рублей за операцию? Не стала даже говорить, что не за операцию, а в месяц -
почти за сто операций. В Америке безработный больше получает...

- Ну почему больше, Володя? - прервала его Ксения Никифоровна.

- Подсчитайте. У нас сейчас за один доллар дают тридцатку, значит, мамин талант
стоит чуть больше шести долларов в месяц. Нищета. А я скрипку люблю, Моцарта.
Кому сейчас нужен Моцарт? Кому вообще нужна культура? Ну ладно, скрипку мне
купили за счет папиного отпуска, ладно, репетировать негде - не в нашей же
однокомнатной, ну а дальше-то что? У нашего государства на все деньги есть,
кроме собственного будущего. А я в таком государстве жить не хочу. Хотел уехать
- в Вену. Но, во-первых, кто меня пустит, во-вторых, кому я там нужен, а,
в-третьих, в школе узнали - издеваться стали. Почему столько злости? В такой
обстановке и сам Моцарт выпрыгнул бы из окна, не то что Володька Власов.
Говорят, что это не выход. А где же он, выход, если такая жизнь - сама тупик?

Он засунул руки в карманы широких брюк и отвернулся к книжной полке. Мне
захотелось возразить ему, но прервал голос Петра:

- Не надо, Александр Викторович, все равно ведь теперь ничего не изменишь. А на
Володю не обижайтесь - может, он и прав, дальше ему было бы еще хуже, жить ведь
надо с радостью, а не по привычке, не в тоске. Мы и к вам пришли потому, что с
вами спокойно, вы понимаете?

- Вас я понимаю, но не могу осознать, как вам удается...

- Так ведь Володя же сказал: это не нам удается, а вам - мы существуем
благодаря вашей энергии. Мы ведь не материальны, смотрите...

Он опустил руку на вазу, и медленно довел ее до поверхности стола. Жуткое
зрелище: ваза, продетая сквозь человеческую ладонь.

- Значит, вы - порождение моего сознания, и все? - уточнил я.

- Разве может сознание породить то, чего в нем нет? - с легким упреком вопросом
на вопрос ответил Петр. - Ведь вы не знали нас раньше, а значит, и не могли
представить себе, как мы выглядим. Но когда вы звонили своему коллеге, в наш
город, мы решили, что вам интересно будет нас увидеть, и пришли.

- Но как пришли-то? - продолжал я настаивать.

- Не знаю. Вероятно, в вас накопилось больше, чем в других, какой-то доверчивой
энергии, способной нас воплощать. Но, если вы не хотите, мы больше не будем
появляться, и другим передадим. Спасибо за прием.

- Нет-нет, - заторопился я вдруг, боясь, что они исчезнут, бесследно
растворятся, - я ведь не об этом. И потом - у меня еще много вопросов,
например, можете ли вы как-то влиять, воздействовать на живущих? - если бы я
говорил губами, а не глазами, то обязательно запнулся бы перед словом
"живущих", которое охватывало теперь и меня - по отношению к ним, естественно.

- На много вопросов мы уже не успеем ответить, - включился Володя, - а что
касается воздействия... Разве мы не повлияли на них уже одним тем, что сами
ушли - ведь от добра не уходят? В школе от нас скрывали, что Фадеев застрелился
- боялись, как бы мы не засомневались в идеалах социализма. Я уж молчу об
Орджоникидзе или о поэте-трибуне Маяковском. Разве все мы не заставили
задуматься о том, почему именно так поступили? Вы смирились с тем, что вам
любви не хватает, понимания, взаимности, а я не мог мириться. Понимаете
разницу: я ведь не говорю "не хотел", а - "не мог"! Вот говорят иногда, что
через самоубийство общество избавляется от балласта - мол, у них все равно
психика не в норме, если покончил с собой. А я понял теперь, что ТАК общество
избавляется прежде всего от своей совести, потому что гибнут мужественные, а не
трусливые люди, с обостренной совестью - которые не хотят изворачиваться,
врать, воровать, предавать, а их к этому постоянно подталкивают. Разве я сам
виноват, что с детства меня растили ущербным, мол, ты талантлив, но нищ, и это
прекрасно, потому что богатеют только жулики; мол, главное - любить власть, ибо
без нее помер бы с голода; а за что ее любить было - за подачки, за то, что из
родителей все выжала, даже спасибо не сказав? Я же вижу, что после каждого
случая самоубийства вы, там, на земле, об этом же думаете, только молча, про
себя - вот вам и влияние, если хотите.

- Ты, Володя, все-таки максималист, - дождавшись, пока подросток выскажется,
заговорил Петр. - Я вот, когда увижу, что Люся, не разобравшись, за недоброго
человека замуж собирается выйти, приду к ней во сне, и предупрежу.

- Так значит, вы и сами можете приходить, по своей воле? - поймал я момент.

- Не по воле, а скорей по необходимости, когда очень уж надо. Но редко - на это
уходит вся энергия, а у нас ее мало. Здесь-то, в комнате, мы потому, что ваше
поле поддерживает. Впрочем, уже светает, и нам пора уходить, да и вы
вздремните, а то будете ругать нас днем за то, что не выспались, а ругальщиков
и без того хватает. Прощайте.

Пока я, не смея ничего сказать, смотрел, как Володя спрыгивает с подоконника во
двор - медленно, словно растворяясь в сизом воздухе, Ксения Никифоровна и Петр
куда-то изчезли. Вскочив с дивана, подбежал к окну: рама была закрыта на
шпингалеты. Осмотрел кухню, ванную, туалет, коридор. В квартире никого не было.

Так и не поняв, что же произошло, попытался уснуть и, сам того не заметив,
будто провалился в немую мягкую вату. Часа через два, пробудившись и еще не
осознавая, что именно делаю, сел за стол и начал писать. Только еще часа через
два понял, что на лежащих передо мною, вдоль и поперек исчерканных листках -
стихи:

Мне снился сон. Старик. Как будто белый.
Он говорил, склонив ко мне чело:
- Душа твоя устала больше тела,
вот потому нести и тяжело.
С небес звезда беспечная слетела,
сверкнув трагично, долго и светло,
как будто все свое уж отболела,
а время для покоя не пришло.
Он продолжал, верша благое дело,
брадою осеняя, как крылом:
- Ты мучишься: она, мол, не успела?
Возрадуйся: успела не во зло.
Уж где-то птица вещая пропела,
ночная птица. Что мой слух влекло?
Чего душа мятежная хотела,
о сон тот бьясь, как будто о стекло?
Старик вещал, и я внимал несмело,
и чувствовал, как разум мой свело:
- Возрадуйся: душа не отлетела,
но опечалься - лето отцвело.
- Поди же прочь! - вскричал в бреду я сонном,
Прости и сгинь, ведь ты пришелец, прав!
Но как мне жить в миру неугомонном,
себя самим собою же поправ?
Не ты, посланец сфер высоких самых,
не ты, старик святой, мои грехи
поймешь, а те, кто и не имут сраму,
кто мечется меж худшим и плохим;
не ты мое услышишь покаянье -
мне жаль тебя и жаль твой нежный слух,
ведь каждое души моей признанье
во стыд повергнет твой высокий дух!
Не мучь меня своею чистотою,
знакомец старый - ангел во плоти,
я и бесед с тобой давно не стою,
я уж другой. И ты - к другим лети.
Оставь меня. Оставь в моем разладе
наедине и с миром, и с собой.
Быть может, мы еще, даст Бог, поладим
со странною, но близкою судьбой.
И не пытайся снять уже приросший
к плечам моим мой тяжкий-тяжкий крест -
быть может, не носил я слаще ноши,
пугающей тебя и всех окрест?!
- Ты все такой же, - молвил он спокойно,
обиды тени в голос не впустив,
и, поклонясь, направился достойно
к двери, сказав:
- И ты меня прости.

...Мерцало утро за окном сурово,
еще не перешедшее в рассвет.
Я помнил все - до жеста и до слова:
и речь его, и свой сумбурный бред.
И, потирая лоб рукой горячей,
все думал, как бы это позабыть,
и вдруг увидел: дверь открыта. Значит,
он, уходя, забыл ее прикрыть.

В надежде, что ко мне вернется? Вряд ли.
Иль для того, чтоб выход я узрел?
Иль - чтоб ко мне вошли?..

Меня даже не удивило, что вдруг написались стихи; перечитывая их, я обращал
внимание только на смысл, на содержание, а не на форму: да, все описанное было
именно со мною; после ухода тех призраков, во время краткого двухчасового
отдыха, я значит, успел увидеть еще один сон; вернее - впустил в сон, в
подсознание, на более глубокий уровень, новое видение. Просто, изможденный
лицами и голосами, уже потерял им счет.

А этот старик был, и появился после них. Почему я написал "посланец сфер
высоких самых?" Или он - над теми, кто посетил меня раньше? И - зачем он
приходил? Успокоить? Сгладить мой разлад с самим собою? Тогда почему я так
сопротивлялся? Что боялся потерять? Свои грехи, свой крест, себя? От чего-то же
он меня предостерегал? Или - наоборот - наставлял, укреплял? Или... Да!
Вероятно, это стихи не обо мне - не зря же лишь рука писала слова, а голова
была при этом как в тумане - вероятно, это те трое через меня выплеснули на
бумагу то, что не успели сказать: свои сомнения, свою убежденность, и свою
надежду...

Но что-то я забыл. Что? "Забыл - забыл - забыл..." - стучал по голове невидимый
пестрый дятел.

И только втиснувшись в переполненный троллейбус, вспомнил страшное
словосочетание, оброненное кем-то из ночных гостей: "город самоубийц". Да,
именно так: "В каждой стране есть город самоубийц, хотя его и не найти на
карте, он рассеян по всей территории государства. Но если все сорок или
пятьдесят тысяч человек, покончивших с собой в течение года, собрать вместе в
один день и в одном месте - получится целый город, большой районный центр".

Вспомнив, я на следующей же остановке выскочил из троллейбуса, потому что к
горлу подкатила тошнота: прижатые ко мне люди казались вынутыми из петель и
вытащенными из воды трупами, красные шарфы представлялись алой кровью, а
бирюзовые бусы на шеях - следами веревок...

Но и, вдохнув свежего воздуха на улице, окончательно не отошел от ужасной
картины, продолжая смотреть на все только с одной точки зрения: казалось, что
вот-вот кто-то выпрыгнет из окна дома, мимо которого прохожу; кто-то бросится в
гущу Кутузовского проспекта, в поток машин; кто-то стоит на замаячевшем впереди
мосту, уже приготовясь к прыжку...

С трудом добравшись до университета, сразу же выпил сильнодействующее лекарство
и наконец пришел в себя. Надо же, маленькая таблетка, всего двадцать пять
тысячных грамм препарата, а способна подавить такие кошмары. Правда,
параллельно что-то там она еще подавляет и уничтожает, но в таком состоянии
даже я, противник сильных химических препаратов, не задумывался об этом: из
двух зол приходилось выбирать, а кто же выберет большее?

На следующий день я был у Николая. В восемь утра он встретил меня на вокзале,
привез домой, где маленькая толстушка Катя, его жена, уже приготовила завтрак
и, по случаю воскресенья, никуда не торопилась, надеясь поживиться от меня
столичными сплетнями: от рыночных цен до личной жизни знаменитостей - ей
казалось, что я только тем и занят в Москве, что пью с ними коктейли и обсуждаю
проблемы науки и культуры.

Лекарство ли подействовало (на всякий случай вечером, в поезде, я принял две
таблетки: еще не хватало, чтобы мои новые "знакомцы" явились прямо в купе,
выпутав попутчиков), хороший ли, несмотря на тряску, сон, но наконец я ощутил
вкус еды и почувствовал, что проголодался и что изнуряющая последние дни
тошнота отпустила.

Чтобы не обманывать ожиданий Катерины и в благодарность за чудесный завтрак,
пришлось напрячь память и рассказать что-то, вычитанное из газет, но, конечно,
без ссылки на них, о Пугачевой, Ротару, Леонтьеве и Гурченко.

И, лишь когда мы с Николаем вышли из подъезда (для вида пришлось попросить его
показать мне город), я сказал:

- Понимаю, старина, что ждешь от меня объяснений, и ты их получишь. Но пока не
в службу, а в дружбу окажи еще одну услугу. Во-первых, скажи, пожалуйста,
правда ли, что лучший офтальмолог у вас в городе - Власова?

- Нина Петровна? - удивленно посмотрел на меня Николай. - Да, спец - высший
класс. А у тебя что, со зрением плохо? Или...

Он сделал умышленную паузу, надеясь, что я сам выскажу его догадку. Я шел
молча, пережидая паузу и уже зная, что он скажет.

- Или ты приехал из-за сына? Кошмарньй, конечно, случай...

- А что за случай? - продолжал я разыгрывать наивность.

- Послушай, Саш, не надо меня дурачить, - неуверенно запротестовал он. - Ты же,
когда звонил, спрашивал о ее сыне: лет пятнадцати, черноволосый...

- Так это он выбросился из окна?

- Конечно. На мать с отцом сейчас смотреть жалко - постарели сразу из-за этого,
прости, Господи, эгоиста чертова.

- Володя не эгоист, тут ярко выраженный ИКСО, - по привычке, как перед
студентами, я стал расшифровывать, - индикатор конкретного состояния
общества...

- Так значит, ты действительно все знаешь, а меня за нос водишь? - прервал
Николай. - Ты по-человечески можешь сказать, что тебе надо?

- Могу и скажу, я же обещал. Не ерепенься. Сейчас я тебя, если хочешь,
официально прошу быть свидетелем эксперимента. Есть адрес: улица Малая, дом
три. Я там никогда не был. Будем считать, что адрес мне приснился, так же, как
и однокомнатная квартира на седьмом этаже, налево, в которой должна быть
женщина по имени Люся, желающая эту самую квартиру поменять на другую. Наша с
тобой задача - поехать сейчас туда и убедиться, что приснившееся мне
соответствует действительности.

- Ну ты даешь! - покачал головой Николай. - В экстрасенсы, что ли, подался? Так
не похоже, тогда сразу просек бы, что незачем на Малую ехать, она вон за тем
домом начинается - пять минут хода.

Пока шли, я попросил Николая не вмешиваться в разговор, если кто-нибудь
окажется в квартире, а только поддакивать.

К счастью, на весь восьмиэтажный дом был всего один подъезд. Чего проще:
вызывай лифт и поднимайся на нужный этаж; но что-то не давало мне покоя. Даже
Николай заметил эту внутреннюю дрожь, которая еще более усилилась перед самой
дверью. Будто в пасть змеи, вонзил я палец в углубленную кнопку звонка. Никто
не открывал. Еще раз нажал, и еще - пусто. И - будто камень с души, но тут же
съеживаюсь - рядом со скрипом открывается дверь соседней квартиры.

- Не живут там, - проинформировала дама лет пятидесяти, с внешним видом которой
никак не состыковывался красный передник в мучной пыли.

- Извините, - пробормотал я, ругая себя на чем свет стоит, - нам нужен Петр, мы
вместе служили в армии.

Дама пристально, с явным недоверием осмотрела сначала меня, затем Николая, и
только после этого изрекла:

- Опоздали, значит. Умер Петр.

- Как, то есть, умер?! - воскликнул ничего не понимающий Николай, заставив меня
замереть. - А Люся здесь живет?

Видимо, непосредственность его реакции и то, что он знает имя соседки, немного
успокоило даму.

- Повесился он, - полушепотом сообщила она. - Развелся с женой, а потом
повесился, месяца не прошло, я теперь по ночам одна боюсь оставаться. И
Людмила, - она кивнула подбородком на дверь, - говорит, что не может тут жить,
меняться будет. Не дай Бог, пьянь какая приедет. Такая хорошая пара была, и что
ему в голову стукнуло? А вы где с ним служили-то?

- В армии, - торопливо ответил я, - в войсках. Извините, вы нас так ошарашили,
мы на воздух выйдем, на улицу. Спасибо.

Подтолкнув Николая к лестнице, я опрометью бросился вниз, опасаясь, что
ожидание лифта повлечет за собою новые вопросы Люсиной соседки, на которые я,
естественно, не готов был ответить. Остановились мы только минут через пять, в
небольшом сквере.

- Ну, теперь-то ты можешь внятно сказать, что все это значило? - спросил
Николай, едва мы уселись на скамейку.

- Могу, Коля, могу. Здесь жил тот самый Петр, о котором ты мне говорил по
телефону: мол, повесился, и все. Помнишь? У тебя же их всего трое было: Володя,
этот вот, и еще старушка, Ксения Никифоровна, с переломом которая.

- Ты что, думаешь, я их всех знаю, что ли? - вытаращил на меня глаза Николай. -
К Власовым забегал, а остальных - по телефону, о причинах, болезнях и т.д. Не
знаешь, как делается? Постой... А тебе-то откуда известно все - адреса, имя,
жена?

- От него самого.

- От кого? - не понял он.

- Да от Петра же, от повесившегося. И от Володьки, и от старухи.

- Ты-то их где видел, в Москве, что ли?

- В Москве. Но уже после суицида. Наступила пауза. Николай, видимо, хотел
что-то сказать, но рот его так и остался открытым.

- Гм-да... - наконец справился он с собой. - А ты случаем не того, а? - помахал
рукой над головой.

- Не знаю, - честно признался я. - Кажется, нет. Но я их видел - это точно. Они
рассказали о себе, и о родных, и как жили, и где - ты же видел, мы точно
пришли, это он мне сказал адрес... Сжато я изложил Николаю все, что со мной
произошло. Было видно, что он не верит. Да и я бы на его месте не поверил,
посоветовал бы или отдохнуть, валерьянки с пустырником попить, или к психиатру
обратиться.

- Хм-да!.. - снова недоверчиво хмыкнул он, когда я закончил повествовать о
своей эпопее. - Ты никому пока не говори об этом, ладно, а то ведь у нас
знаешь, как - одних шизофрении десяток наберется, на всех хватит.

- Да не в этом же дело! - воскликнул я в запале. - Как они появились - это же
понять надо! И почему - ко мне? Или - к другим тоже, а все молчат, как и я,
боятся в шизики попасть?

- А что ты на меня кричишь? - стал защищаться коллега, хотя мне казалось, что
я, наоборот, тихо говорю. - У меня за эти дни еще двое добавились - муж с
женой, на пару, вот у них и спрашивай, почему они к тебе приходят, а ко мне
нет!

- Ладно, извини, - на всякий случай повинился я, чтобы не злить Николая. -
Погорячился. И тут же во весь голос заорал:

- Сколько, говоришь?

- Чего - сколько? - ошалело переспросил он.

- Ну, ты сказал: муж с женой...

- Да, старик, ты действительно переутомился на научной работе, - вздохнул он,
и, как маленькому, повторил, - если муж с женой, значит, получается двое.
Понял?

- Понял, - по-идиотски кивнул я. - Но почему я их не вижу?

- Потому, что их уже кремировали, дурень! Хватит ваньку валять, наконец! Ну,
было, не было с тобой это - забудь, пойдем, по сто примем, и на речку, там
отдохнешь, поплаваешь, позагораешь. Пойдем, пойдем, - поднимал он меня за
локоть.

Остаток воскресенья я был под присмотром Николая, который и на ночь не отпустил
меня в гостиницу, оставив у себя, в опасной близости от улицы Малой, а весь
понедельник бесцельно бродил по городу, пытаясь понять, что же случилось. В
том, что они приходили тогда, ночью, сомнений не было. Но теперь меня больше
занимало, почему они перестали являться моему внутреннему взору. Казалось бы -
ну и радуйся, будешь нормально жить, как тридцать пять лет жил до этого! Так
нет же, вонзилось, как заноза, и ноет: почему? почему? почему?

Может, они выполнили слово, и сказали всем - там - чтоб оставили меня в покое?
Или - обиделись, что я приехал проверять, правду ли они сказали? Но я ведь не
себя проверял.

И вообще - зачем они приходили ко мне тогда? Чтобы доказать, что не весь
человек исчезает со смертью, что тело можно зарыть в землю, сжечь, а личность,
дух остается?

Ведь ничего же в мире не бывает зря, просто так: все - для кого-то и для
чего-то.

Как Сизиф, целый день поднимал я эти камни-вопросы на гору истины, и от самой
вершины они снова и снова скатывались к подножию.

Сизиф? Да, конечно, все мы, пока живы - Сизифы, и обречены на вечный поиск и
вечные сомнения. И прав был, прав Альбер Камю в своем "Мифе о Сизифе": "Есть
одна-единственная действительно серьезная философская проблема: самоубийство.
Решить, стоит ли жизнь труда жить или не стоит, значит ответить на основной
вопрос философии".

В понедельник вечером, прервав ставшую ненужной командировку, я уехал в Москву
отвечать на основной вопрос философии.

И, кажется, ответил на него утвердительно.

Кажется...

Но теперь каждый вечер умышленно просматриваю сводки по суициду - вдруг
кто-либо из нчх еще объявится и расскажет: как там у них, в их городе, кто они,
и почему - там?

Это так важно для нас, которые - здесь, в своих городах, для временных Сизифов
вечного вопроса.

1991

11:39 

inchangeable lazy bones
а у нас снова дождь...
грустный промозглый дождь стучит по осенним стеклам...
и так хочется кружечку теплого шоколада и под мягкое одеяло...
и, проснувшись, открыть глаза... и тут ты...
поворчать, нежно закутаться в твои ручки...
тепло-тепло прижаться
почувствовать твой, еще не успевший выветриться за ночь, дизелевский запах
и снова сладко заснуть...

20:10 

inchangeable lazy bones
кубарем из сказки
привет, реальность....
мозг разрушен
сердце в крошки
сознаник спит под ароматами каннабиса
хочу назад
хочу вернуть
всего несколько часов
не больше
но обязательно сейчас
и обязательно насовсем
и остановить
и чувствовать
и слышать
и слезы
которые никогда не вернут назад
пустые хлопоты
хочу счастья и влюбиться
по-настоящему
чтобы лететь домой на крыльях

мильон ошибок
половина неисправимых
а вторая...
вторую просто хочется повторить
просто поставить время на репит и наслаждаться
и забыть о том, что будет завтра
просто полностью отдаться сейчас
только на этот раз понимаю, что недостойна
может, потому что сумасшедшая
может, я на самом деле сошла с ума
а меня никто не предупредил?

00:46 

inchangeable lazy bones
жил-был маленький принц
ну на самом деле принц был не очень-то и маленький,
просто как-то так пошло с самого начала, что все его называли так с детства
но потом, когда он вырос, то вместе с ним выросло и звание
и стал он Великим и Неоспоримым Повелителем Дебета, Кредита и Хедж-... да простят меня небеса... -ирования
и статным стал он в совей зрелости:
чистые голубые глаза
жил он, значит, поживал в своем тридесятом царстве тридевятом государстве
все у него было: и замок многоэтажный
и прислуга сугубо аристократичная
и наложниц водилось, как полагается
по уикэндам устраивал званые приемы
со множеством увеселений и толпами друзей-знакомых
таких же принцев и принцессок
и все, казалось бы было светло и замечательно
дебеты сводились с кредитами
в отчетностях всегда стояли положительно-многозолотные суммы
закрома ломились от увеселительных запасов
посыльные с ног сбивались, неся по утрам оды,
написанные вечером ручками прекрасных нимфеток
ну, в общем, идиллия полная
а потом грянул гром
и пронеслась черная туча над его королевством
королевские синоптики почему-то забыли предупредить
а может и не забыли совсем
просто шум и веселье очередной вечеринки заглушили их голоса
но факт остается фактом:
не успел принц укрепить свое королевство
и сложился его замок, как карточный домик
и погрузилось все королевство во тьму
вышел принц на развалины
приуныл

00:06 

inchangeable lazy bones
а знаешь, как это, когда летать?
это когда сердце то останавливается, то несется, как бешеное
это когда живешь 24 часа в сутки в легком головокружении
это когда каждое мгновение думаешь о тебе
это когда перехватывает дыхание и подкашиваются коленки
когда физически больно не видеть тебя
когда теряешь аппетит и килограммы
и единственное, чего тебе несоизмеримо хочется, - это кричать
Я ЛЮБЛЮ!!! ЛЮБЛЮ!!! ЛЮБЛЮ ТЕБЯ!!!
и от осознания этого по щекам катятся слезы
а сердце задыхается от спазма
Всевышний, смилостивься надо мной!!!
единственное, чего я хочу, - это единственный раз
всего лишь раз поцеловать его
я знаю наизусть каждый пиксель твоего лица
никто не сможет описать его лучше меня
ты второй мужчина в моей жизни, из-за которого всхлипы срываются на рыдания

17:30 

lock Доступ к записи ограничен

inchangeable lazy bones
Закрытая запись, не предназначенная для публичного просмотра

URL
01:01 

inchangeable lazy bones
..Она умная, как сто мудрецов,
и доверчивая, как ребенок.
Она ждёт, пока потеплеет,
и в сердце наступит весна.
Она невероятно любит своих родных,
друзей и близких.
Тех, кто рядом.
То, что рядом.
Не просто рядом,
а где-то в области сердца.
Они заставляют ее мечтать.
Пока она жива, будет вечное лето.
И главное,
что ты не в состоянии думать не о чем,
когда она рядом...
Она любит когда у неё просят совета,
но её напрягают проблемы других.
Она всегда говорит, что будет делать то,
что хочет,
но всегда делает то,
что хотят другие.
У неё много друзей,
но она всегда ощущает пустоту.
Она говорит, что всё готова бросить,
и начать всё сначала,
но знает, что не сможет этого сделать никогда.
Она самоуверенна,
но это только кажется.
Она снежная -
не милая, не нежная.
Она дышит несерьезно и не веруя.
В мыслях -
дым от сигарет вместо ясности.
В рифмах -
звонкость
вольная от беспечности.
Горький яд
она хранит в сладости.
Ему "привет" -
в гордости.
Ночью никогда не спит.
Странная.
Строгая,
наверное красивая.
Вечная.
Не хватает вдохов.
Задыхается.
Она пишет, что счастливая...
Притворяется.
Она любит ветер,
улыбки,
встречи,
вино,
шоколад,
улыбаться случайным прохожим.
Выходит из дома попозже,
под самый вечер,
так проще прятать глаза
и быть на других похожей.
Она будет улыбаться,
мечтать,
придумывать -
и обязательно станет для кого-то
Самой Большой Радостью на Свете...
Она ночами не спит,
засыпает ближе к пяти.
Думает о разных мечтах
и о том,
что нужно проснуться к семи.
Конечно, еле встает,
начинает искать мозги,
и кофе на завтрак
без сахара
обжигает ее изнутри.
Она опять опаздывает,
собирается на ходу,
одевается в лифте,
а мокрые волосы
сушит на улице холодным утренним ветром.
Наверно, взрослеет
и чаще теперь меняет цветы,
постоянно забывает, уходя из дома,
выключить свет.
Наверно, умеет читать чужие мысли.
Ходит босиком по холодному полу
и разгадывает сны
по умным книжкам.
Совсем не верит в любовь,
точнее
не хочет верить.
Запирает себя на замок
и мечтает слетать на север.
Она
психопатка
и
истеричка,
часто накручивает сама же себя,
не любит солнце,
и счастлива
наверно
только по пасмурным дням.
Вечерами ее согревает с лимоном чай
и общение
в icq,
а брызги холодной воды по лицу
помогают ей окончательно
не пойти ко дну.
Она совсем не следит за
днями/неделями/календарной датой,
не может запомнить законы Ома
и
зачитывается Анной Ахматовой,
записывает свои
бредовые
случайные
мысли
карандашом
где попало,
а потом
рифмует их,
еще раз убеждаясь в том,
что глупа и бездарна.
У нее за окном всегда
то проливной дождь,
то холодный ветер,
и она всеми силами
пытается сделать так,
чтобы ее погоду не заметили.
Она сама себе ставит задачи
с бесконечным числом неизвестных,
и часто смеется,
зная,
что смех - лекарство от всего на свете...
Она пахнет карамелью и туманом,
смотрит концептуальное кино
в смешных тапочках
и
цитирует Экзюпери.
Она умеет честно врать
и ненавидит,
когда ее называют
"солнышком",
она не умеет плакать,
но обожает слезы неба,
без ума
от карих глаз
и
добрых сказок.
Она ненавидит обманы
и пахнет
дождем
и
корицей.
Часами сидит на балконе,
считая на глаз этажи.
И если вдруг новый знакомый
опять оказался не принцем,
смеясь,
пожимает плечами
и шепчет
под нос:
"это - жизнь"....
Такая красивая.
Недоступная.
Улыбается,
а в душе
грустная.
По жизни
одинокая.
Нет,
не брошенная.
Просто неопределенная.
Такая неуставаемая
и неуспеваемая...
Со своими тараканами в голове
и крошками от печенья
в кровати...
Не засыпающая
вечером
не просыпающаяся
утром...
Жизненно обеспеченная
шоколадом
и
конфетами...
Любвеобильная
и
доверчивая...
Мимолетная
и
выдержанная...
Самостоятельная
и
внеплановая...
Осенне - весенняя днем
и
зимолетняя ночью...
Почти невесомая
и
нежная...
слепо верующая в рaй...
Вечно влюбленная...

01:21 

inchangeable lazy bones
мягкие часы
это когда кажется, что прошла вечность,
а на самом деле секундная стрелка сдвинулась всего на одно деление
это когда расстояние становится вязким и тягучим, как изжеванный орбит
и прозрачным, как детская слеза
это когда мысли несутся по кругу со скоростью света, но ни на мгновение не покидают одной единственной точки в пространстве
ожидание - самая страшная пытка
и самая сладостная
именно в период ожидания мы создаем иллюзии-предпосылки к влюбленности
именно в период ожидания мы выдумываем и заставляем себя поверить в сказку
или крушим воздушные замки
именно в период ожидания мы принимаем самые ответственные решения
и решаемся на безумные поступки
именно в период ожидания мы находимся в гармонии с собой
и в диссонансе со всей остальной вселенной одновременно
и время остановилось
и пустота
мы боимся пустоты
потому и устремляемся к движению
стараясь заполнить ее чем-то
тем самым убивая уникальный и волшебный подарок -
ВРЕМЯ
если замрешь на время, то мысли о смысле сами полезут к тебе в голову, как черные муравьи
и ты поймешь, что только в пустоте есть прекрасное и только в бесконечности есть смысл
и бесконечны только: одиночество, страх и любовь...

02:43 

inchangeable lazy bones
а знаешь, что такое скучать?
скучать - это когда закрываешь глаза, а перед тобой его лицо
и так 86 399 секунд в сутки
и одна на то, чтобы отвлечься
скучать - это когда хочется дотронуться: физически или виртуально
просто почувствовать, что сейчас он с тобой
он в это мгновение отдает себя тебе
скучать - это когда становится тепло внутри от одного воспоминания голоса
скучать - это когда почти физически больно осознавать, что он сейчас где-то там, не с тобой, думает не о тебе
скучать - это когда гордость уходит в отставку, а бунтующий здравый смысл отправляется в ссылку ради одного взгляда
скучать - это ...
ну и что? ты хочешь сказать, что скучаешь??...

23:14 

inchangeable lazy bones
вера
вдруг задумалась, а что это такое?
почему люди верят?
почему она одних толкает на необдуманные поступки, а другим помогает жить
она рождает надежду и жестокость
слезы счастья и ярости
страдания и облегчение
не знаю
может, просто людям для того, чтобы выжить в этом сером и жестоком мире, полном несправедливости и зла просто нужно что-то, на что можно было бы надеяться
как родители ребенку
он растет и знает, что бы не случилось, они спасут, защитят и помогут выбраться
а потом ребенок вырастает
и приходит осознание того, что его родители такие же слабые, как и он сам
или даже еще беззащитнее
просто всем нам нужно знать, что о нас кто-нибудь заботится
среди всей этой грязи мы хотим верить в чистоту
что она возможна
даже когда по горло завязаем в болоте лжи, лести и предательства
даже когда беззумно больно от того, что преднамеренно причинили боль другому
нам нужно прощение
и заная что вряд ли получим его у обиженного
просим его у себя
через веру
придумываем высшую силу
а еще надежда
когда уже не хочется дышать
когда нет смысла жизни
когда только ночь и смрадная пустота
вязкий воздух
нам нужна надежда что где-то там есть место где все хорошо
там легкий теплый бриз и светит солнце
и все обязательно будет хорошо
кто-то о нас позаботится
когда наши руки уже опустились
нам жизненно необходимо верить в добро, ваяя зло
нам нужно прощение
это совесть
и еще боль
мы молим об исцелении
когда человеческий разум бессилен
надеясь на чью-то помощь
мы очень слабые
хотя и играем в воинов
просто мы боимся одиночества
ибо оно показывает, насколько мы уязвимы и бессмысленны

23:18 

inchangeable lazy bones
я забыла, как это
я не знаю, зачем
я не хочу
или хочу слишком сильно
пальчики еле перемещаются по беленьким клавишам
наугад
организм не знает, за что его истязают
ради чего
неделю практически без сна и еды
сумасшествие
я медленно схожу с ума
иду навстречу безумству
скатываюсь вниз по склону
хотя сначала мне казалось, что выросли крылья
безумно грустно
не потому, что нет кого-то
просто пустота
узнать человека за неделю общения
разве такое возможно
хотя
два разных человека
две совершенно разных недели общения
и все наоборот
один сначала был ужасным, а оказался очень даже симпатичным и приятным
а другой... другой просто оказался фальшивкой
не люблю фальшивок
они говорят то, что вам хочется услышать
улыбаются так, как вы хотите, чтобы они улыбались
глупенькая
глупенькая девочка
фейк
скучаю по малышундрелю....

02:04 

Сказочка №3

inchangeable lazy bones
однажды, когда на улицах поселился туман,
они гуляли по ночному замку
замок был белый-белый
и только глупые голуби
щебетали о чем-то на его крыше
по вымощенным галькой мостовой то тут, то там пробегали ручейки,
кто-то когда-то сказал, что они бегут к большому морю, вот только достигают его берегов не все:
одни по дороге высыхают, потеряв надежду и веру,
другие сбиваются с пути и, заблудившись в глуби материка, останавливаются, превращаясь в цветущие лужицы-болотца
а третьи, не боясь ничего и следуя однажды выбранному направлению, достигают своей цели:
просто несутся по горам, журчат по полям, ныряют в рощицы... но рано или поздно становятся маленькой частичкой огромного моря
так вот
они гуляли по ночному замку
и только изъеденные термитами и временем половицы отваживались прервать эту величественную тишину, вторя голубям
черное-черное небо разверзлось над когда-то могущественной крышой старого забывшего радость жизни и обжигающее дыхание страсти замка
ск

21:47 

inchangeable lazy bones
потолок
в грязных пятнах прошлого
можно его покрасить
но зачем
остались фотографии
на которых все те же пятна
уйти в никуда
сбежать
это не так просто как кажется
просто тишина
и пустота
молчание
боль
страх
и краснеющий уголек сигареты
в дребезги
и не собрать
потому что нет смысла
потому что сплин
и вторую неделю нирвана

@музыка: nirvana-come as you are

18:42 

inchangeable lazy bones
Алиса в стране чудес...
галопом по европам
за двое суток два аэропорта и четыре вокзала...
париж
амстердам
москва
воронеж
я устала
мне безумно грустно
все, что осталось, - это пара фоток на телефоне и общая запутанность сознания...
я не

19:20 

inchangeable lazy bones
ненавижу тебя, ненавижу, ненавижу
за то, что ты выбиваешь почву из-под моих ног
за то, что заставляешь думать и медитировать, глядя на ромашку
за то, что играешь со мной в свои грязные игры
выиграть в которых можешь только ты
за то, что смотришь на меня глазами, полными надменности и равнодушия
просто все равно
я чувствую себя слабой и зависимой
но, о Боже, как же я этого не люблю
что день грядущий нам готовит
а про неделю даже и думать не хочется
завтра пятница... осталось 4 дня...
до целой недели непонятностей

@темы: Мысли вслух

...бегущая за поездом...

главная